И вот наконец лейтенант Баха, старший сын Баха Султана, – тоже офицер полиции и тоже любитель опиума – спросил у моего отца:

– Что там вышло с поручительством? Выпустили его? Майор строго – насколько позволял выкуренный опиум – посмотрел на сына.

– Не везет – так уж во всем, – обращаясь к майору, ответил отец. – На слово не верят. Им, видите ли, бумага нужна от поручителя.

Баха Султан, который в этот момент раскуривал трубку, покачал головой – мол, погоди, дай затянуться как следует, – но отец продолжал:

– А какая бумага вечером, да еще перед выходным днем? Где я ее достану?

Майор Баха Султан наконец сделал затяжку.

– Какая разница? Послезавтра суббота, успеется, – отозвался он, одновременно выпуская дым.

Лейтенант Баха, взяв новую порцию терьяка, томно произнес:

– Сукин сын, старик полоумный.

Брань прозвучала сочувственно – мол, как-никак старый слуга, столько лет у вас проработал, а повел себя недостойно. Гости оживились – тема была интересная – и заговорили наперебой.

На доске – трек-трек – постукивали нарды, в трубках тлел опиум, и то и дело щелкали в золе апельсиновые косточки.

Оказалось, только мы ничего не знали. А друзья дома не раз видели, как дядюшка стоит на улицах с протянутой рукой. Рассказать – так им это и в голову не приходило, думали, провинился старик, его и прогнали со двора. К тому же никто ведь не обязан печься о бывшей прислуге. Да и старик тоже хорош, нечего сказать, даровой хлеб на милостыню променял. При таких-то хозяевах! Всем известно, какой это щедрый, гостеприимный дом. Как-нибудь и ему бы кусок нашелся. А он подаяния пошел просить, низкая душа! Попрошайкой родился, попрошайкой и помрет.

Иногда кто-нибудь спохватывался: «Ладно, господа, хватит об этом». Но тут же добавлял: «Хотя, конечно, мерзавец поступил подло». И разговор продолжался. Наконец лейтенант Баха обратился к дяде Гуляму:

– Послушай-ка, подыщи ему местечко на фабрике! Дядя, погруженный в игру, не ответил.

– Ну хоть поручись за него, – не отступал лейтенант. Дядя сделал неудачный ход. Лейтенант продолжал:

– Хотя поручительство без работы смысла не имеет, завтра снова пойдет попрошайничать и опять попадется.

Балиг кинул кости, и ему повезло.

– Сторожем можно взять или в буфетную, чай готовить, – старый ведь, так чтобы…

Тут дядино терпение лопнуло.

– Да отстань ты от меня с этим стариком, – сердито закричал он и резким движением руки смешал шашки. Возможно, это вышло случайно, но ситуация на доске была не в его пользу, и, чтобы скрыть неловкость, дядя Гулям, все больше распаляясь, добавил: – Ты бы лучше курил да помалкивал! Со всех сторон только и лезут с просьбами, замучили совсем.

Гость, у которого – помните, я говорил? – был ускользающий, едва слышный голос, весь сжался и теперь занимал так мало места, словно собирался вот-вот и вовсе исчезнуть из виду. Гость, который играл в простака, неразборчиво пробормотал что-то вроде «вот это да!». А гость, который говорил без глаголов (что ты заладил «который, который», думаете вы, но дело в том, что иначе гости сольются в одно неразличимое лицо), сказал: «Шутка, почтеннейший, шутка… чего там». Майор краем глаза взглянул на Гуляма и зачмокал трубкой. Остальные в замешательстве молчали. За окнами сплошной пеленой лил дождь, шумели водосточные трубы. Балиг, молча, с неизменной улыбкой, заново готовил доску к игре. Сухие щелчки шашек, потрескиванье горящих шариков терьяка, «чмоки» и «пыхи» курильщиков делали тишину почти осязаемой. Не находя поддержки, дядя, казалось, начал остывать, но вдруг не выдержал:

– Ей-Богу, сил больше нет! С тех пор как фабрика – эта куча железного лома – кое-как заработала, все прямо сговорились. Думают, у нас там не тряпки ткут, а сразу деньги чеканят. И каждый чего-нибудь выпрашивает!

Лейтенант – наверно, потому что был всего лишь лейтенантом и годы, опыт, чины и опиум еще не научили его величественно молчать, – проговорил нерешительно:

– Я-то ведь ничего не просил. Сказал просто, что, если человек беден, всю жизнь честно трудился, надо ему помочь. Это, по-вашему, просьба?

Он стукнул щипцами по мангалу, чтобы стряхнуть золу с углей, а может, чтобы подкрепить сказанное или выразить свою горькую обиду.

В клубах дыма раздался голос:

– Бог с ним, перестаньте! Но дядя Гулям не унимался:

– У нас фабрика, а не дом призрения!

– Вам виднее, конечно, – парировал лейтенант.

На этот раз дядя, злобно и вполне умышленно поддев доску, отчеканил:

– Заступник! Господин заступник! Его превосходительство господин заступник! – и запнулся, словно добравшись по лестнице брани до самой верхней ступеньки.