– И не стоило расстраиваться, мой милый, небось ведь не впервой?

Теперь уже хохотал весь класс. Я похолодел от ужаса.

– Ты что, до этого никогда так плотно не ел? Или еда тут ни при чем?

Смех превратился в оглушительный рев. Я повернул голову посмотреть на ребят, но толком ничего не увидел и ухватился за парту, перестав слышать, что говорит Балиг. Его голос прорывался сквозь хохот:

– Но во второй раз ты оплошал, дорогуша, со звуком переборщил.

Вокруг шумели, хохотали – яростно и беспощадно. Я все пытался что-то сказать, но слова не выговаривались, хотел поймать его взгляд, попросить глазами пощады – но даже этого не мог и без сил опустился на место. Неожиданно все перекрыл грозный окрик Балига.

– Тихо! – проревел он, и еще раз: – Молчать! – словно ударил обоими кулаками по столу.

В наступившей тишине он гневно произнес:

– Щенки, дерьмо собачье!

Я вдруг заметил, что плачу. Попытался совладать с собой и не смог. Тишина, нарушаемая только треском дров в печке, была еще хуже смеха. Хоть бы прозвенел звонок и мы разошлись – но тишина все длилась и никак не кончалась. Я не отводил взгляда от деревянной, в разводах, крышки парты и не понимал, каким образом учитель заставил ребят молчать и не дышать. Наконец он сказал: – Ну довольно, хватит уже. Вставай-ка, пойди сполосни лицо и возвращайся.

Я понимал, что оставаться в классе нельзя, а встать не решался, смелости не хватало. Я боялся, что не выдержу и, проходя между рядами парт, заеду кому-нибудь в ухо или – самое страшное – кто-то из ребят опять засмеется, заговорит, тронет меня рукой. Я пошел. Ничего не случилось. Открыл дверь – из коридора послышалось громкое тиканье стенных часов. Я осторожно затворил за собой дверь и побрел мимо классов, слушая сменяющиеся от двери к двери голоса. Равномерно тикали часы. Во дворе, несмотря на угрозу встречи с инспектором, я остановился. Там было пусто и уже почти темно – наступал зимний вечер. Веревочные спортивные канаты жались к столбу и плавно покачивались на ветру. Я стоял и смотрел на них, а когда прозвенел звонок, очнувшись, рванулся к дверям и выбежал на улицу.

– Ты чего такой хмурый? – спросила меня мама за обедом.

– Ничего.

– Все о дядюшке треножишься?

– Да пусть у этого гада могилы предков дерьмом покроются!

Mама наверняка изумилась, даже рассердилась, но мне было все равно. Сегодня на смех подняли, в тот вечер отец побил, и еще та история с выключателем, и многое другое. С меня довольно. Я хотел только одного – уйти из школы, насовсем. Как упросить отца, чтобы меня из этой школы перевели? В другое место, с другим учителем, другими учениками – чтоб все-все было другое.

Но наутро я не посмел заговорить с отцом, да и говорить было нечего. Я выспался, наступил новый день, и решение изменить жизнь куда-то улетучилось, отошло в прошлое, стало несбыточной мечтой.

Перед началом уроков я стоял на школьном дворе. Увидев, что навстречу мне идет господин Балиг, я хотел было отвернуться, но он смотрел прямо на меня. Пришлось поздороваться. Он улыбнулся:

– Ну как ты, в порядке? Я пошел рядом с ним.

– Слезы, знаешь ли, только для промывки глаз хороши, – продолжал Балиг.

– Я нечаянно.

– Ты же видел – ребята не понимают, о чем я, ты мог остановить меня, предпринять что-то, ты собрался защищаться – а вместо этого заплакал.

– Не знаю, так получилось, – поневоле идя с ним в ногу, ответил я.

– Видишь ли, бывает, что человек совершает поступок, а расплачиваться ни с того ни с сего приходится другим.

– Но я ничего не сделал, – сказал я.

– Да нет, я не о тебе. В таких делах виноватых нет. Человек хочет как лучше, а те, кому расплачиваться, этого не замечают.

– Я что-то не понимаю.

– Потом поймешь. Ладно, чем там кончилось вечером?

– Да ничем.

– А со стариком тем что стало?

– Ничего. Пока еще ничего не ясно. Поручителя не могут найти.

Мы продолжали путь.

– А ты-то что за него переживаешь? – спросил Балиг.

– Не знаю. Я не то что переживаю, просто он при мне дядькой был…

Я запнулся.

– Они ведь тогда раскипятились по свежим следам; а мало-помалу все забудется, было – и нет; в конце концов, дядя твой, Гулям, правильно говорит – там присмотрят…

Я перебил его:

– Он свою жену очень любил. А теперь их разлучили.

И оба одинокие.

Учитель остановился, посмотрел на меня. Я тоже остановился. Он больше ничего не сказал и пошел наверх, в учительскую. Я остался стоять.

За обедом мама спросила отца:

– Сделали наконец что-нибудь для дядюшки?

– Хватит об этом. Что надо, то и сделали, – раздраженно ответил отец.

Я подумал, что он говорит неправду. Мама продолжала:

– Я вот уж несколько дней хочу что-нибудь послать его жене, но, ей-Богу, как-то неловко, неудобно.