На расспросы время не тратили. Борис Васильевич глянул на своих учеников, и они сразу поняли его.

— Аллюр три креста, — вполголоса сказал он. — Вот записка Юдину. Он все сделает.

— Есть аллюр три креста. — Саша положил записку в шапку и почему-то поплевал на ладони, прежде чем надеть рукавички.

Открылась щелястая дверь, стукнули лыжи. Трое парней понеслись по долине вниз и вниз, лавируя между деревьями с такой скоростью, что учитель испуганно поморщился. Но он надеялся на своих ребят. От приюта пошла дорога известная, заблудиться нельзя. Чем скорее они примчатся домой, тем лучше.

Пока Саша и его товарищи скользили по снежной долине, подбадривая друг друга; пока врывались в Жёлтую Поляну и отыскивали директора турбазы, прошло немного времени. Но затем пришлось поднять на ноги врачей, вызвать из Адлера вертолёт, а с лесопункта — два вездехода для подстраховки, и на это ушло время. Борис Васильевич за эти часы сделал все, что в его силах: туго перебинтовал распухшую ногу раненого, дал мазь обмороженным, успокоил их, а Тарков и его спутники согрели чай, приготовили мясо, и ребята размякли.

Теперь они искренне, хоть и с большим опозданием, жалели о свершённом, клялись, что больше никогда-никогда… И ели, сколько могли, пили сладкий горячий чай, а вскоре уже начали подшучивать над своим положением, хотя оснований для шуток, честно говоря, совсем не было. Старшие прекрасно понимали, какая тяжёлая операция предстоит одному и как все трудно может сложиться у другого, с обмороженными ногами. Но они только глядели понимающими глазами, а говорили вслух совсем другое, стараясь поддержать в хлопцах дух боевитости и уверенности, столь необходимый им для новых испытаний.

А тут как раз загремело небо. Вертолёт облетел долину, выбрал полянку пообширней и осторожно снизился, покачиваясь и вращаясь вокруг своей оси. Завихрился и полетел во все стороны снег, колёса повисли над самой землёй, прицелились и вдавились в снег. Выпрыгнул врач, с виду как все походные врачи — в халате поверх пальто, с непроницаемым лицом, с чемоданчиком в руках. Его проводили в балаган. Мотор не глушили, винт слабо вращался. Врач глянул намётанным глазом на больных и приказал:

— Всех в машину.

Ещё три — пять минут деятельной суеты, слова ободрения. Дверца вертолёта закрылась. Пилот прибавил газ, и железная птица, подпрыгнув, косо полетела над долиной, набирая высоту. На приюте стало тихо-тихо.

— Ну вот… — произнёс учитель.

Лесники посидели, покурили у печки. Александр Сергеевич рассказал Таркову об опасном приключении с зоологом и о Самуре. Тот удивлённо покачал головой.

— Уж кто-кто, а Ростислав-то Андреевич! — с укором сказал он, не одобряя легкомысленного поведения Котенки в зимних горах.

— А зубра того мы видели, — сказал другой лесник.

— Не самого, конечно, — поправил Тарков. — Следы видели, когда лазили через леса. Сюда перебрался, непоседа, к морю ближе. Уже приноровился, ожинник копытил в лесу, глубокий снег ему не помеха. Похоже, обосноваться на южном склоне задумал.

— Ему бы зубриху с молодняком ещё перемануть, — заметил Сергеич. — А то что же одному-то. Само собой, скушно.

— Пригони. Возьми хворостину, а то кнут — и давай, сотвори доброе дело, — сказал Тарков, и все засмеялись.

В это время где-то очень далеко хлопнул винтовочный выстрел. Все разом повернулись в ту сторону. Смягчённый расстоянием, звук этот походил на треск дерева от мороза, на разлом льда, на эхо каменного обвала. Но чуткое ухо Таркова не обманулось.

— Стрельнули, — сказал он. — Неужто опять балуют, гады?

Глубокой зимой, когда над горами бушевали снежные метели и непогода заволакивала ущелья рыхлым снегом, в широком распадке у подножия крутого хребта медведица родила двух медвежат.

Берлога, где произошёл этот обыденный для лесной жизни случай, находилась на южном склоне, метрах в ста пятидесяти выше шумного ручья Желобного, который не замерзал даже в самые лютые морозы и шустро бежал под снегом к соседнему ущелью, где билась о скалы свирепая река. Там на водопадах и заканчивал ручей свой путь, рассыпаясь в мелкую водяную пыль над камнями узкой теснины. Грохот Желобного медведица слышала всю зиму. Стоило ей приложиться ухом к сухому песчаному дну берлоги, как шум становился громче. Под него особенно хорошо дремалось в длинные зимние ночи, когда медведица не испытывала ни малейшего желания выйти из тёплой берлоги.