Он свернул влево, немного поднялся по чавкающему мху на склон и тронулся через лес поперёк склона, как ходят охотники: пересекая все звериные тропы, ведущие с высот к воде. Так-то интересней. Идёшь, как книгу читаешь.

Дубовый лес весело гудел от ветра. Этот напористый, воздушный поток с северо-востока делал сейчас доброе дело: он очищал кроны от сушняка, непрочных и повреждённых веток. Раскачивались дубы, сверху сыпалось все ненужное и отмершее за зиму, деревья свободно махали тяжёлыми ветками и шумели. Иной раз валились, отстояв свой срок. Тогда по лесу проносился тяжёлый удар или треск разлома. Каждому — своё.

После полудня ветер стал утихать. Егор Иванович так и не дошёл до посёлка наблюдателей. Он подался по хребту наверх и решил сначала осмотреть опасный участок туристской тропы, который всегда обрушивался за зиму, а уж потом спуститься и к жилью немногочисленных зуброводов.

Но он не добрался и до намеченного места. Такой уж неспокойный день.

В смешанном лесу на пологом склоне, где лежало много валежника и упавших стволов, лесник обнаружил весёлую поляну, поросшую кустами лещины, берёзки и густейшим папоротником, уже достигавшим колена. Егор Иванович только успел подумать, что в таком месте отличные лёжки для косуль и оленей, как услышал треск веток. Похоже, что ушёл одиночный олень. Не дался посмотреть. На солнечном свету среди папоротников он заметил целый рой мух. Егор Иванович осторожно вошёл в зелено-жёлтую заросль.

Там лежал оленёнок.

Согнув передние ножки, он смирно и сонно смотрел по сторонам и водил туда-сюда огромными, растопыренными ушами.

— Ух ты, какой разодетый! — вслух сказал Молчанов и остановился перед ним, опершись на карабин.

Шкура оленёнка, отлично вылизанная оленухой, вся блестела, лоснилась, она-то и привлекала мух. Не шкурка, а маскировочный халатик! Темно-серые, коричневатые, палевые, рыженькие пятна и полосочки — ну точь-в-точь освещённый солнцем кусок лесной подстилки, где есть и золотые лапки клёна, и потемневшие овалы букового листа, и тёмная прель хвои, и весёлая зелень травы. Ляжет — и ни за что не заметишь, наступить можно. Только и выдаёт его влажный черненький нос со смешной, слегка оттопыренной нижней губой да большие, тоже чёрные глаза с милыми, смешно моргающими ресничками.

Оленёнок посмотрел на человека и оживился. Нетвёрдо встал и, покачиваясь, пошёл к леснику. Идёт, а листья папоротника щекочут мордаху, он задирает её, недовольно оборачивается. Подошёл — и торк в колени носом. Ещё и ещё раз. Молоко ищет.

— Ошибся, милёнок, — сказал Егор Иванович и погладил оленёнка по тоненькой, доверчивой шейке. — Ты лежи смирно мать вернётся, вот тогда и напьёшься.

Он пошёл было, а когда оглянулся, то увидел, что малыш спешит за ним. Догнал — и снова носом в колени. Егор Иванович спрятался за дуб, потом за другой и скорее прочь от него. Оленёнок тоже побежал и догнал лесника. Молчанов тихонько щёлкнул его по носу. Малыш обиженно отвернулся и чихнул. Покрутился и лёг, сложив под живот ножки-спички. Видно, устал. Что с ним делать?

Молчанов залез на валежину и пошёл. А когда спрыгнул, найдёныш уже стоял около него и ждал.

— Ну, знаешь, ты просто маленький нахал, — сказал лесник и решительно зашагал прочь.

Метров через сто глянул назад. Шагает! Покачивается, ушки развесил. И такой у него несчастный вид, такая обиженная мордочка, что Егор Иванович не выдержал, взял на руки и понёс, приговаривая те самые слова, которые приходят на ум любой матери во всех уголках земного шара.

Вот почему он и вернулся с полдороги. Куда бросишь найдёныша? Сбежала легкомысленная мамаша и не сумеет отыскать. Пропадёт малыш.

Едва завечерело и стихло в горах, а Молчанов уже переходил через висячий мостик над рекой на виду своего посёлка. Оленёнок дремал на руках, просыпался каждые пять минут и беспокойно возился, требуя молока.

Звук выстрела слабо донёсся до Молчанова из ущелья Желобного. Он остановился. Балуются чуть ли не дома!

Когда вошёл во двор, Елена Кузьминична только руками всплеснула.

— Перво-наперво покорми малыша, — распорядился хозяин. — Смотри, весь рукав мне извалял, молока просит. А потом придумаем, что с ним делать.

Елена Кузьминична взяла найдёныша и пошла в кухню.

Оленёнок быстро освоился с соской. Он выпил почти литр сразу. Животик у него надулся. Довольный, сытый, мгновенно уснул и ножки откинул. Малыш ещё ничего не знал о жизни. Кто кормит — тот и мать. Где не обижают — там и родня. Где тепло — там и дом.

Молчанов не разделся и не отдохнул. Только скинул рюкзак и ушёл. Куда — не сказал. Вышел за посёлок, сел на пенёк у лесовозной дороги и стал ждать.

Первый же хлыстовоз притормозил возле него. Шофёр перевесился в дверцу и сказал:

— На Желобном стреляли, ты не слышал? Километра полтора-два от последней лесосеки.

— Слышал. Спасибо, — ответил он и приподнял форменную фуражку. Уточнение сделано.

Ещё посидел. Из леса вышли трое мальчишек. Увидели лесника — и к нему:

— Стрельнули в лесу, дядя Егор. На той стороне.

— Слышал, хлопцы. Спасибо. Опёнков ещё нету?

— Не-е… Мы за цветами. Гля, каких набрали!

Уже затемно Егор Иванович постучался к Цибе. Михаила Васильевича не оказалось. Совпадение? Ждать, конечно, бессмысленно. И лесник вернулся домой.