– Послушай, Энн Элизабет, будь же рассудительной… Отчего мы не можем быть друзьями? Мне только что предложили очень выгодную службу, стоит мне только уйти из армии, но пойми: в моем положении я не могу повсюду таскать за собой жену и ребенка. А если ты непременно хочешь выйти замуж, то ведь найдется тысяча молодых людей, которые за тебя перегрызут друг другу горло… Ты же знаешь, как ты всем нравишься… И я вообще не создан для брака.

Она села на стул и сейчас же встала опять. Она рассмеялась.

– Будь тут папа и Бестер, они бы, я думаю, насильно заставили тебя жениться… Но это все равно бы ничего не изменило.

Ее истерический смех действовал ему на нервы, он затрясся от судорожного усилия овладеть собой и говорить спокойно.

– Отчего бы тебе не выйти за Берроу? Он влиятельный человек, и у него есть средства… Он без ума от тебя, он мне это сам вчера сказал, мы встретились с ним в «Крийоне»… Надо же в конце концов быть благоразумной. Во всей этой истории я не больше виноват, чем ты… Если бы ты в свое время приняла меры…

Она сняла шляпку и пригладила волосы перед зеркалом. Потом наполнила умывальницу водой, умыла лицо и опять пригладила волосы. Дик надеялся, что она уйдет, каждое ее движение приводило его в бешенство. Она подошла к нему, глаза ее были полны слез.

– Поцелуй меня, Дик… Не беспокойся обо мне… Я как-нибудь все улажу.

– Я уверен, что еще не поздно сделать аборт, – сказал Дик. – Я завтра узнаю адрес и черкну тебе в «Континенталь»… Энн Элизабет… Как это хорошо, что ты так хорошо все поняла.

Она покачала головой, шепнула «прощай» и стремительно вышла из комнаты.

– Ну, все улажено, – вслух сказал Дик.

Ему было ужасно жалко Энн-Элизабет. «Фу, как я рад, что я не женщина», – все время думал он. У него адски болела голова. Он запер дверь, разделся и потушил свет. Когда он открыл окно, в комнату ворвался холодный влажный воздух, и ему стало чуть лучше. Это как Эд говорит – только вздумаешь развлечься, непременно сделаешь кого-нибудь несчастным. Что за гнусный, прогнивший мир! Улицы, тянувшиеся мимо Гар-Сен-Лазар, мерцали, как каналы, уличные фонари отражались в них. По тротуарам еще бродили люди, кто-то кричал «InTRANsigeant!», [284] квакали рожки такси. Он представил себе, как Энн Элизабет едет одна в такси по мокрым улицам. «Хорошо бы иметь несколько жизней, тогда он прожил бы одну из них с Энн Элизабет. Может, написать об этом стихотворение и послать ей? И запах маленьких цикламенов…» В кафе напротив официанты переворачивали стулья и ставили их на столы. «Хорошо бы иметь несколько жизней, тогда он был бы официантом в кафе и переворачивал бы стулья». Опускаясь, загремели железные шторы. Настал час, когда женщины вышли на улицу, они ходили взад и вперед, останавливались, мешкали, ходили взад и вперед, а за ними молодые парни с нездоровым цветом лица. Его начало знобить. Он лег в кровать, простыни были покрыты липким глянцем. «Все равно, в Париже нельзя в одиночестве ложиться в постель, нельзя в одиночестве ехать в квакающем такси среди душераздирающего кваканья такси. Бедная Энн Элизабет! Бедный Дик!» Он лежал дрожа под липкой простыней, веки его были раскрыты и приколоты английскими булавками.

Он постепенно согревался. «Завтра. Семь тридцать: побриться, надеть краги… Caf'e au lait, brioches, beurre. [285] Он будет голоден, накануне не ужинал… deux oeux sur le plat. Bonjour, m'sieurs, mesdames. [286] Звеня шпорами, в канцелярию, сержант Эмс, «вольно». Тянется одетый в хаки день, чай в сумерках у Элинор, надо сказать ей, чтобы поговорила с Мурхаузом, пусть он закрепит должность, как только будет подписан мир, рассказать ей о покойном генерале Элсуэрсе, они вместе посмеются. Тянутся одетые в хаки дни до после заключения мира… Серые тусклые хаки. Бедняжке Дику придется работать после заключения мира. Бедняжке Тому холодно. Бедный мальчик Дик… Ричард… Он подобрал ноги и растер их… Бедные Дикины ноги. После Заключения Мира».

Когда ноги согрелись, он заснул.