Она заплакала.

Когда они дошли до ее дома, она вдруг обернулась к нему и сказала серьезным тоном:

– Слушай, Дик, может быть, нам удастся избавиться от ребенка… Я начну ездить верхом. Говорят, это помогает. Я тебе напишу… Право же, я вовсе не хочу мешать твоей карьере… Я знаю, тебе необходимо заниматься поэзией… Тебе предстоит большое будущее. Если мы поженимся, я тоже буду работать.

– Энн Элизабет, ты замечательная девочка, может быть, мы еще как-нибудь устроимся, если только не будет ребенка. – Он взял ее за плечи и поцеловал в лоб.

Она вдруг запрыгала и запела, как ребенок:

– Ах как чудно, ах как чудно, ах как чудно, мы поженимся!

– Ну будь же чуточку серьезнее, дитя мое…

– Да уж куда серьезнее… – сказала она медленно. – Знаешь, не заходи ко мне завтра… У меня масса работы, надо ревизовать провиантские склады. Я напишу тебе в Париж.

Вернувшись в гостиницу, он с каким-то странным чувством надел пижаму и лег в кровать, в которой днем лежал с Энн Элизабет. В кровати были клопы, и в комнате плохо пахло, и он провел прескверную ночь.

В поезде по дороге в Париж Эд все время заставлял его пить и болтал о революции и о том, что ему известно из достоверных источников, будто первого мая итальянские профессиональные союзы захватят все фабрики. Венгрия стала красной, Бавария тоже, на очереди Австрия, затем Италия, затем Пруссия и Франция, американские войска, отправленные в Архангельск воевать с русскими, взбунтовались.

– Это мировая революция, мы чертовски счастливые люди, что живем в такое время, и нам чертовски повезет, если мы уцелеем.

Дик проворчал в ответ, что не разделяет его точки зрения: союзники крепко держат вожжи.

– А я думал, Дик, что ты за революцию, ведь это единственный способ раз и навсегда покончить с этой проклятой войной.

– Война уже кончилась, а все эти революции не что иное, как война навыворот… Тем, что ты перестреляешь всех твоих оппонентов, ты не остановишь войны, а только затеешь новую.

Они разгорячились и завязали ожесточенный спор.

– А я думал, что ты монархист, Эд.

– Я был монархистом… покуда не увидел итальянского короля. Я стою за диктатора, за вождя на белом коне.

Они завалились спать, злые и пьяные. Утром на пограничной станции они выползли с отчаянной головной болью на свежий воздух и выпили горячего, дымящегося шоколада, поданного им в больших белых чашках краснощекой француженкой. Все кругом было покрыто инеем. Ярко-красное всходило солнце. Эд Скайлер заговорил о la belle, la douce France, [279] и они более или менее помирились. Когда поезд проходил banlieue, [280] они уже сговорились вечером пойти посмотреть Спинелли в «Plus Ca Change…». [281]

После канцелярии и всевозможных скучных мелочей и необходимости сохранять военную выправку перед писарями приятно было пройтись по левому берегу Сены, где на деревьях раскрывались розовые и бледно-бледно-зеленые почки, и букинисты закрывали свои лотки в сгущающихся лавандовых сумерках, к набережной де ла Турнель, где за два столетия ничто не изменилось, и медленно подняться по холодным каменным ступенькам к Элинор и увидеть ее за чайным столом в платье цвета слоновой кости, с крупными жемчугами на шее, разливающую чай и едким мягким голосом передающую последние сплетни об отеле «Крийон» и о мирной конференции. В душе Дика зашевелилось какое-то странное чувство, когда она, прощаясь, сказала, что они недели две не увидятся: ей надо ехать в Рим по делам Красного Креста.

– Как жалко, что мы не попали в Рим в одно время, – сказал Дик.

– Да, мне тоже было бы приятно, – сказала она. – A rivederci, [282] Ричард.

Март был тяжелым месяцем для Дика. Он, казалось, растерял всех своих друзей, а в Службе связи ему все надоело до смерти. В свободные от службы часы его номер в гостинице казался ему таким холодным, что он уходил читать в кафе. Ему недоставало Элинор и ее уютной комнаты после обеда. Энн Элизабет писала ему одно тревожащее письмо за другим; читая их, он никак не мог понять, что, собственно, произошло; она таинственно намекала на то, что она познакомилась в Красном Кресте с одной его очаровательной приятельницей и что эта встреча сыграла для нее большую роль. Кроме того, он окончательно обанкротился, так как ему снова пришлось одолжить Генри деньги, чтобы тот откупился от Ольги.

В начале апреля он вернулся из очередной командировки в Кобленц и нашел у себя в гостинице пневматичку от Элинор. Она приглашала его в ближайшее воскресенье поехать с ней и Джи Даблъю на пикник в Шантийи.

В одиннадцать утра они выехали из «Крийона» в новом «фиате» Джи Даблъю. Ехали Элинор в элегантном сером костюме, немолодая, изящная дама, по имени миссис Уилберфорс, жена одного из вице-председателей «Стандард ойл», и длиннолицый мистер Расмуссен. Был чудный день, и все чувствовали веяние весны. В Шантийи они осмотрели замок и в крепостном рву покормили большого карпа. Позавтракали в лесу, сидя на резиновых подушках. Джи Даблъю очень рассмешил общество, заявив, что ненавидит пикники; он никак не может понять, какая муха кусает иногда самых интеллигентных женщин, что они начинают таскать по пикникам своих знакомых. Позавтракав, они поехали в Санлис – поглядеть на дома, разрушенные уланами во время боя на Марне. Гуляя по саду разрушенного замка, Элинор и Дик отстали от общества.