Джайлс пожал плечами.

— Послушание — это не главное. Отец использовал то, что в меня заложила природа, но все-таки, как я ни старался, он никогда не был мной вполне доволен.

Робин, который наконец начал понимать, о чем идет речь, тихо спросил:

— Почему мы об этом говорим сейчас, когда прошло столько лет? Чего ты от меня хочешь?

Джайлс уставился на свои большие умелые руки. Почему-то у него был вид очень не уверенного в себе человека. За оградой сада по булыжникам прогрохотала карета. После долгого молчания Джайлс сказал едва слышно:

— Это звучит так по-детски, но на самом деле мне, видимо, хочется знать, что я… что я для тебя что-то значу. Ты мой единственный близкий родственник. Я старался быть тебе хорошим братом, но ты упорно делал все по-своему, любой ценой, и я, как правило, не мог тебе помочь. Ни с отцом, ни в школе, и уж, во всяком случае, я не мог тебе помочь, когда ты совсем еще мальчиком взялся за одно из самых опасных на свете занятий.

Робин нахмурился.

— Конечно, ты для меня очень много значишь. Неужели тебе это не известно? Ты помнишь, как я ходил за тобой хвостиком, когда ты приезжал из школы на каникулы? Ты был невероятно терпелив со мной. Я хотел быть во всем на тебя похожим. И когда понял, что это невозможно, почувствовал чуть ли не отчаяние. Мы были слишком разные люди.

— Были и есть, — сказал Джайлс, все еще глядя на руки.

— Ну и что? Разве разные люди не могут быть привязаны друг к другу? Ты сделал для меня гораздо больше, чем мой досточтимый родитель. Если у меня есть какие-то представления о благородстве, дисциплине и верности, я получил их от тебя. — Робин вздохнул. — Боюсь, что и шпионом-то я стал отчасти для того, чтобы ты гордился мной. Я знал, что смогу быть хорошим шпионом. Конечно, шпионаж — низкое и позорное занятие, но оно было необходимо, чтобы справиться с таким чудовищем, как Бонапарт. Мне было очень обидно, что ты не одобрял моей деятельности, но, втянувшись в нее, я уже не мог отступить.

Джайлс поднял голову.

— Я никогда не осуждал твою деятельность. По правде говоря, я очень гордился твоей смелостью и ловкостью.

Робин поднял брови.

— Неужели? Да мы с тобой если о чем и спорили, то о моей работе. Неодобрение ощущалось в каждой строчке твоих, между прочим, чрезвычайно редких писем. А когда я был в Лондоне четыре года назад, мы здорово поссорились.

Джайлс отвернулся.

— Мне жаль, что я в тот раз вышел из себя. Но я очень беспокоился за тебя. Мне казалось, что ты на грани срыва. Я считал, что Англия прекрасно обойдется без тебя.

— Да, в "гот раз я был в неважном состоянии, — признал Робин. — Но, если бы я тогда уехал в тихое йоркширское поместье, я бы помешался. Я предпочитал продолжать свою работу, а там уж как повезет.

— Ты правильно сказал, что мы разные люди. Для меня Вулверхемптон всегда был прибежищем и спасением.

Они опять долго молчали. Потом Робин устало проговорил:

— После смерти мамы все мы в Вулверхемптоне были отравлены ненавистью. Я не осмеливался к тебе приставать, опасаясь, что у тебя иссякнет терпение. Эта мысль была мне невыносима.

Джайлс грустно усмехнулся.

— Я чувствовал то же самое: если я позволю себе лишнее, ты взовьешься в воздух, как стрекоза, и никогда уже не вернешься.

У Робина пересохло во рту. Он чувствовал себя более виноватым, чем когда рылся в библиотеке Наполеона.

— Джайлс, ты был добрым гением моего детства. И сейчас я, не задумываясь, отдам за тебя жизнь. Таких дорогих для меня людей на свете всего двое — нет, трое. Мне жаль, что я не сумел сказать тебе этого раньше и что ты хоть на минуту усомнился в моей привязанности.

Джайлс потер лоб, закрыв широкой рукой лицо. Когда он опустил ее, в глазах блестели слезы.

— Братьям полагается любить друг друга, но я считал, что это я люблю тебя, а ты меня нет.

Эти слова развязали тугой узел в сердце Робина. Да, братьям полагается любить друг друга, и они с Джайлсом любят друг друга. Тридцать три года его жизнь состояла из одних сложностей, и наконец-то он нашел скальное основание, на котором строится простота. Оно существовало всегда — надо было только поискать. Он молча протянул брату руку, и Джайлс крепко ее пожал.

Вот теперь Робин по-настоящему почувствовал, что вернулся домой.

Когда их руки разжались, он заметил:

— Нам давно следовало поговорить. Но почему тебе вздумалось сделать это именно сегодня, на званом вечере?

Джайлс смущенно рассмеялся.

— Когда я увидел, как ты обхаживаешь Дездемону, во мне всплыли все застарелые обиды. Очаровывай других женщин сколько хочешь, но не Дездемону.

— Поверь, тебе совершенно нечего опасаться. Мы разговаривали только о тебе. В глазах этой женщины тебе нет равного, и я не стал ее разубеждать. Я вижу, что у тебя по отношению к ней серьезные намерения?