— Я должна узнать правду, — решительно сказала Макси. — И не пытайтесь меня от этого отговорить.

— Я и пробовать не буду. Но хочу вам напомнить, что уже поздно и мы оба устали. Давайте спать, а утром решим, как нам избежать встречи с Симмонсом и добраться до Лондона.

— Вы мне поможете? — нерешительно спросила Макси.

— Обязательно — хотите вы этого или нет. Мне все равно нечем заняться, а тут мне предоставляется возможность послужить благой цели.

Робин откинулся назад, не выпуская Макси из рук.

— Послушайте, у нас был трудный день, — сказала она, пытаясь высвободиться. — Я не хочу, чтобы под конец мне пришлось драться еще и с вами.

— Вы все еще недооцениваете мой интеллект, — успокаивающе сказал Робин, — а также мое чувство самосохранения. Я отлично знаю, что если разрешу себе вольность, вы воткнете нож в какой-нибудь драгоценный для меня орган. Но ночь холодная, и нам будет теплее спать, прижавшись друг к другу. Разве вы не согласны?

Макси тихонько вздохнула и перестала вырываться.

— Согласна. Извините, что я так подозрительна, Робин.

— Теперь я понимаю, откуда у вас эта подозрительность.

Робин легонько поцеловал ее в висок, потом подоткнул вокруг них обоих одеяло.

Сено было мягким и ароматным. Макси расслабилась и прижалась спиной к Робину.

— Не зря миссис Гаррисон назвала вас крохотулей, — сказал Робин, прижимая Макси поближе к себе. — А я думал, что индейцы — рослый народ.

— В каждом народе встречаются исключения. Моя мать была невысокой, а я оказалась самой маленькой из всех моих родственников по обе стороны Атлантики.

— Зато и самой непокорной, — сказал Робин с улыбкой в голосе. — А у вас есть вдобавок к английскому еще и индейское имя?

Секунду поколебавшись, Макси ответила:

— Могавки зовут меня Канавиоста.

— Канавиоста, — повторил Робин. Он был первым белым человеком, кроме ее отца, с уст которого она услышала свое имя. — Это что-нибудь значит?

— Нет, четкого значения у этого слова нет. Что-то вроде текущей воды. Еще есть оттенок какого-то улучшения, совершенствования.

— Текущая вода, — медленно повторил Робин. — Это вам подходит. Макси засмеялась.

— Не надо романтизировать мое имя. Его можно перевести как «украшательница болот». Большинство англичан не знают значения своих имен.

— «Роберт» означает «прославленный», — не задумываясь, ответил Робин.

— Но вы же предпочитаете, чтобы вас звали Робином — как Робина Гуда.

Похоже, Роберт — его настоящее имя. Да нет, у него голова начинена самыми разнообразными сведениями. То, что он знает значение имени «Роберт», ничего не доказывает.

Макси согрелась в объятиях Робина. Какое из него получается прекрасное одеяло! Потом проговорила сквозь дремоту:

— Это немного похоже на обжимки.

— Обжимки?

— В Америке есть такой обычай, — объяснила Макси. — Фермы так далеко отстоят друг от друга, что иногда молодому человеку приходится оставаться ночевать в доме девушки, за которой он ухаживает. Мало у кого есть специальные комнаты для гостей, и его кладут в одну постель с невестой. Но, чтобы дело не зашло слишком далеко, оба остаются одетыми. Обычно между ними еще кладут доску с зазубренными краями.

— Неплохой обычай. А у нас стоит поцеловать в саду девушку — и тебя уже за здорово живешь женили. — Робин улыбнулся в темноте. — Но американские родители, наверное, понимают, что ни доска, ни одежда не удержат молодых людей от рокового шага, если им уж очень этого захочется.

— Да, такое случается нередко, — признала Макси. — В одной балладе говорится: «Одежда обжимкам не преграда — как резвой лошади ограда».

Робин рассмеялся, и Макси тоже. Его смех излучал тепло так же, как и его руки.

— Иногда свадьбу приходится играть раньше, чем предполагалось. — Макси зевнула. — Но на фермах нужны дети, и за большой грех это никто не считает.

Почувствовав себя в тепле и безопасности впервые за много месяцев, она тут же уснула. Последние звуки, которые она слышала, были посвистывание ветра, стук дождевых капель, по крыше и ровное биение сердца Робина.

Какое блаженное пробуждение! Макси обволакивало сладостное тепло, она вдыхала аромат сена, и тело спящего Робина защищало ее от утренней сырости. Одна его рука лежала у нее на груди. Ощущение было приятным — даже очень — но нельзя, чтобы он, проснувшись, решил, что теперь ему это позволено. Макси тихонько переложила руку Робина на нейтральную территорию.

Робин проснулся, лениво перекатился на спину и потянулся. Макси приподнялась на локте, с восхищением глядя на его всклокоченные золотистые кудри. Наверное, вот так он выглядел, когда был мальчиком, который хотел быть пиратом с сабельными шрамами на лице.