Сидя в баре, я часами разглядывал город, лежавший за толстыми стеклами. Иногда он казался мне до боли знакомым – как собственная ладонь или коленка. Но чаще я видел его таким, каким он стал на самом деле. Чужим, фальшивым. Безликим.

Несколько раз я приводил сюда соседку. Она оказалась довольно навязчивой бабой и пыталась сойтись со мной снова. Чтобы избежать печального коитуса, я приглашал ее наверх и накачивал мохито. А потом сажал в машину – и снова оставался один. Здесь, наверху, я чувствовал себя как дома. Поскольку и сам оказался между землей и небом. В пустоте.

Идеальное место, правда.

Наверх поднимался скоростной лифт с телевизором, крутили новости.

Кабина двигалась быстро и бесшумно, как индеец. Я часто представлял жизнь в этом ящике. Можно поставить койку, стол, заказывать из ресторана пищу. Смотреть фильмы. Заводить знакомства.

“Быть в центре событий, не выходя наружу”.

В гостиничном лифте это казалось возможным.

Утром я пошел за почтой и поразился тому, что подъезд живет своей жизнью. Что стучат щеколды, шумит за стеной унитаз. Тявкает собака, и слышно бормотание утренних выпусков, которые говорят друг с другом. Кто-то уже застегивает молнию. Звенят ключами.

Странно, что раньше я никогда не замечал этого.

В ящике лежала районная газета и конверт. Ни адреса, ни подписи на нем не было. Вскрывать? Выбросить? Пока раздумывал, на площадку из квартиры вышла моя соседка.

Помахав конвертом, я стал подниматься. “Да, но что она делает в чужой квартире?”

Мелкими шажками она подскочила, обняла. Я изобразил благородное негодование, стал ее оттаскивать.

– Идем! – потянула к двери. – Все объясню, правда.

/

Часто здесь бывает этот лейтенант?

/

Сунув газету с конвертом в карман, вошел следом.

Квартира, где мы оказались, выглядела как в интерьерных журналах.

Японские шторы, низкий диван. Белый паркет и шкура зебры.

Представить людей, которые живут здесь – едят, спят, справляют нужду, – невозможно. Полная анонимность, галлюцинация.

В гостиной на стеклянном столе стояла ее фотография. Или это сестра?

Та же фотография, что наверху, только в другой раме.

Она села в кресло напротив, закурила.

– Это квартира моей сестры, – сказала без предисловий.

– Когда она погибла… – Струйка дыма высунулась между губ.

– То есть когда исчезла…

Не вынимая из пальцев сигареты, прикусила ноготь.

– …тогда я сняла квартиру, – продолжила.

– В ее доме, только этажом выше. Ну, где ты был. Прихожу сюда, убираюсь. Оплачиваю счета. Цветы поливаю.

Я оглядел комнату – никаких цветов.

– Просто когда она вернется… Когда придет… – Она стала деланно запинаться.

– Тогда я хочу, чтобы все было готово…

Слух снова резанули фальшивые интонации. Я решил идти напролом.

– А ты уверена, что это не одно лицо? – сунул ей под нос фотографию.

Она выдохнула, откинулась на спинку. Края губ опустились, нос заострился. Она прикусила щеку.

– А ты уверен, что ты – это ты?

– Я ведь проверила твой домашний. Там совсем другое лицо…

Несколько секунд мы молча смотрели в глаза друг другу.

– Ладно, не напрягайся. – Улыбнувшись, погасила сигарету.

– Какая мне, в сущности, разница?

Поднялась, взяла за руку.

– Тут есть одна штука.

– Пойдем, тебе понравится.

Когда я вошел на кухню, она уже сидела на корточках. Мосластые колени раздвинуты, тяжело дышит.

– Поднимай! – Она встала.

Я взялся за ручку, в руках у меня оказался люк. Мы осторожно прислонили его к плите. Из подпола потянуло сырым воздухом. Я поставил ногу на перекладину. /Когда прижмут к реке, конец/.

Неприятное ощущение.

Пол внизу оказался каменным, а свод – кирпичным, полукруглым. Дальше путь перекрывала дверь, стальная.

– Ну как? – Она улыбалась. Отсюда, снизу, ее крупные ноздри напоминали маслины. – Лови!

Я поймал связку с ключами. Она, задрав подол, стала спускаться.

Стальная перегородка бесшумно отворилась. Я сунул связку в карман и сделал шаг в темноту. Перед нами лежал самый настоящий подземный ход. Какие-то полки и ниши угадывались в полумраке, корзины и банки, в которых плавали, как эмбрионы, кабачки.