– Это проход из дома в церковь. Слышишь?

Приложив ухо, я замер. На секунду мне показалось, что через кирпич доносится церковное пение.

– Тут жил батюшка, они этот ход и устроили. Чтобы зимой из дома на службу – сразу. Тебе интересно?

Она старалась меня отвлечь, увести в сторону от разговора, который произошел в комнате. Но я не забыл того, что она сказала; я понимал, что теперь ситуацию нельзя оставить как прежде; слушая болтовню, прикидывал, как поступить дальше.

– Откуда ты знаешь, ты?

– Это было в начале девяностых. Мы только въехали, стали полы перекладывать и что-то там нарушили.

Я прислонился к стене, стал оценивающим взглядом изучать ее фигуру.

Она обхватила себя за плечи, поежилась.

– Когда тоннель открылся, приехали архитекторы. Дом хотели объявить аварийным, но потом обошлось, просто укрепили. А тоннель, сказали, – закроем. Но мы, конечно, сразу подобрали ключи. Пользуемся как подвалом.

– Если будешь за домом, посмотри – там асфальт просел.

– Выемка, и вода собирается.

Она придвинулась ко мне, схватила через брюки связку с ключами, стала теребить ее. Я почувствовал твердую грудь, табачное дыхание.

В этот момент в кухне зазвонил ее мобильный.

– Черт с ним! – Она попыталась меня удержать.

– Я принесу, три секунды.

Телефон звонил по нарастающей, но когда я выбрался наверх, звонок сбросили. Стало тихо, только свистела на дворе, как заводная, птица.

Я посмотрел вниз – от сквозняка дверь в туннель захлопнулась.

– Эй! – крикнул.

Дверь была звуконепроницаемой.

“Так даже лучше”.

Плотно закрыв кухню, я вышел в комнату. Взгляд упал на фотографию – крупные губы, пепельная шевелюра. Одно лицо, никаких шансов.

“Волосы, во всяком случае, были роскошными”.

Протер поручни, которые трогал, ручки.

Тихо прикрыл входные двери.

От сверстников я ничем не отличался. Любил свое советское детство и родной город, верил в рок-музыку и кинематограф. Ненавидел фашистов и презирал новую власть, которая подмяла под себя страну.

За то, что мэр города уничтожил Москву моей юности, считал его личным врагом. И готов плюнуть ему на могилу, как только такая возможность представится. Что касается москвичей, они казались мне симпатичными людьми. Я был привязан к ним и по-своему любил. Но не уважал, не ставил в грош. И не жалел, когда они гибли в терактах и катастрофах.

Младшее поколение, рожденное в перестройку, держал за зверков, годных для трансплантации органов. Тех, кому за сорок, боялся и презирал, поскольку сквозь буржуазный лоск у них все резче проступали черты совка.

У меня не осталось друзей. Один, поэт и книжник, спился и лежит в клинике. Иногда я передаю его жене деньги – на лечение и на ребенка.

Другой, друг детства и прекрасный художник, уехал в Америку. Я видел его последнюю работу – /титры/ в знаменитом блокбастере.

Третий примкнул в зарубежной церкви и обретается по скитам.

Я не верил ни попам, ни муллам, считая их купленными властью. Обитая между церковью и мечетью, я чувствовал себя одинаково чужим и там и тут.

Я любил отца, но он умер, когда мне исполнилось четырнадцать лет.

И с тех пор мне не у кого спросить совета. Мать, как я женился, забыла обо мне. Сомневаюсь, что она знает про цунами.

После института я встретил женщину, о которой мечтал всю жизнь. Но забыл о ней, не прошло и месяца после Таиланда. Я знал театр и любил его фантомы – но мою пьесу убрали из репертуара, а вскоре развалился и сам театр – как явление русской жизни.

Какое-то время я еще верил в киношные образы. В то, как они оживают с помощью слова. Мне нравилось добывать смысл, сталкивая два или три голоса. Но настоящее кино, как и театр, тоже исчезло. Превратилось в глянцевые картинки. В слова, которые ничего не значат. И я понял, что еще одна опора выбита у меня из-под ног. Поскольку единственная доступная мне реальность – облако смысла, рожденное в диалоге призраков, – перестало быть кому-либо нужным.

Все остальное я воспринимал как слепое движение судьбы, спорить с которой бесполезно. Просто иногда я чувствую, что на раздаче меня обделили. Что-то теплое, человеческое не положили – там, в самом начале. Или я потерял его?

И с тех пор во мне пустота, яма, которую ничем невозможно заполнить.

Сегодня давали спектакль, в котором играла жена, и я решил подкараулить ее у театра. Надел, чтобы не узнали, ковбойские ботинки и пальто с драконами. Тюбетейку.