Прошло три минуты, вечность – пока я падал, – а комната все та же: циновки, ширмы. Круглые, во всю стену, окна. И лицо у хозяина, как прежде, глиняное. Можно запросто отломить ухо, а он даже не заметит, не обратит внимания.

Не поведет ухом.

– Откуда ты знаешь? – Я увидел, как слова застывают в воздухе.

– Недавно звонила. Про премьеру рассказывала – говорит, скоро.

Вспоминали старых знакомых.

– Старых знакомых?

Это я-то /старый знакомый?/

//

– …а ты в Москве. Совсем не мертвый! – Его смех напоминал треск прутьев. – Даже наоборот.

– Полон нерастраченной сексуальной энергии.

Я спокойно показал на дверь:

– Так ведь и ты не мебелью здесь торгуешь.

– Нравятся?

Он подцепил слюны, обмазал сигарету.

– Моя школа, тщательный отбор плюс воспитание.

Я снова затянулся, выпустил. “Ладно, расскажу ему все как было. Без подробностей”.

– Интересно! – слушая, то и дело повторял он. – Очень интересно!

– Я так понимаю, говорить об этом никому не надо.

– Как твой роман? – Я решил, что пора менять тему.

Он как будто не заметил вопроса. “С курильщиками всегда так. Нужно

/цацкаться/”/./

//

– “Внутренние миры”, “правила пользования”… – напомнил.

Секунду его лицо оставалось каменным. Но потом словно выдернули клапан. Черты обмякли, стали гуттаперчевыми.

– Пишу роман о девках, “Мои печальные шлюхи”.

Роман с таким названием уже существовал.

Но я решил не говорить ему об этом.

Мы вошли в узкую комнату. Стены гладкие, из пластика или стекла.

Круглое окно, из мебели тумбочка, татами, и лежат салфетки.

Небольшой алтарь с Буддой, у которого отколото ухо.

– Сначала здесь, для разминки! – Портьера отодвинулась. – Только не шуми, ради бога.

Я сел перед Буддой, зажег палочку. Дымок, петляя, потянулся к потолку. Мне вдруг вспомнился тот, что лежал у реки, по которой плыли травяные гнезда. И что смотрел он точно так же – как будто заранее знал все, что случится.

Послышались голоса, щелкнула зажигалка. Огонь за перегородкой высветил /мою/ и тучного мужика. Они стояли в соседнем пенале и смотрели сквозь меня.

Стена была прозрачной в одну сторону.

Девушка стянула белье, выставила ягодицы. Толстяк бухнулся перед ней на колени, стал расстегивать брюки. Оголился пах, плешивый и сморщенный.

Девушка нацепила ему резину/. /Ухватив грудь, мужик стал ее посасывать. Она театрально застонала. Тот, кряхтя и причмокивая, покрыл девушку, и она исчезла в жировых складках.

Спина в рыжих волосках оставалась неподвижной. Зато крошечный зад двигался по-собачьи быстро. И через полминуты дело было кончено.

Девушка протянула ему салфетку, тот брезгливо оттолкнул руку. Стал искать сигареты.

– Ты женат?

– Что?!

– Женатые прячут носки в карманы.

– Да пошла ты!

Сцена была тошнотворной, но я находился в состоянии крайнего возбуждения.

– Ну что, готов? – Из-за портьеры высунулся Сверчок.

Стараясь не шуметь, вышли в коридор.

– Некоторых возбуждает.

Петляя по коридорам, я снова поразился, насколько просторной выглядела квартира. Как будто внутри дома имелся еще один, больше внешнего.

– Главный пункт – “шведский стол”. – Мы остановились перед стеклянной дверью.

– Угощаю, от создателей заведения.

Дверь оказалась на роликах, внутри горели тусклые светильники. От пола шли занавески, полукругом – как в репетиционном зале.

На низких топчанах у стены лежали торсы, десятки голых женских тел.

Их выставили целиком, за исключением головы и плеч, скрытых занавеской. Плоские девичьи и мясистые бабьи животы. Острые и висячие груди – как в мясной лавке.

Тела призывно лоснились в сумеречном свете. Плоть лежала распахнутой, готовой к употреблению.

– Ничего личного, только тело. – Он похлопал одну по ляжке.

Та перевернулась на живот, раздвинула ноги.

– Анонимный секс, апофеоз плоти.

– Обрати внимание, ни одной одинаковой.

Он шел вдоль занавески, как лектор.