Шрифт:
И я просто повторил то, что видел.
В нос ударило чесноком и сырой известью. Когда глаза привыкли, различил предбанник, разделенный стеклянными перегородками. Уронив голову на тетрадь, под лампой спал сторож. За спиной на топчане лежал другой, укрытый свежим выпуском газеты “Сегодня”.
Я открыл еще одну дверь – судя по звуку, над головой своды.
– Николай Аполлонович! – раздался из темноты негромкий женский голос.
– Вы, что ли?
– Кулёма!
Она тихо засмеялась.
– Ладно, давайте за мной!
Подсвечивая мобильником, женщина скользнула вдоль стены. Я что-то промычал, стал рыться в карманах.
Стены второго яруса уходили под купол, на котором виднелись остатки росписей. Вдоль стен стояли гигантские полки или стеллажи. На них стопками лежали не то фолианты, не то огромные папки. А может быть, картины в рамах.
Спрятавшись между шкафами, услышал голоса. Они доносились из левой башни. Среди перекрытий и балок мерцал огонь лампы или свечки.
На шкафу белела табличка, я вытянул ящик.
“Хозяйственная Академия – Хокусай” – высветила зажигалка.
Внутри лежали обычные библиотечные карточки.
– Друзья! – Это говорил главный из них, Председатель.
Голос, звонкий и пришепетывающий, показался мне знакомым.
– Сегодня у нас особенный день! – Он торжественно поднял свечку.
–
Событие!
Я осторожно раздвинул книги, но Председатель уже поставил свечку.
Разглядеть лицо не удалось.
“Минеи Четьи Чудовские!”
И он победно обвел взглядом собравшихся.
– “Годуновские”! – ахнула та самая дамочка.
– Или “Годуновские”, как вы, Анна Аркадьевна, справедливо заметили.
Гости зашевелились, зачмокали. Один, в крупных очках на цепочке, стал потирать руки. “Как вам это, а, Степан Тимофеич?” Другой похлопал себя по ляжкам. “Невероятно! Лакомство!”
Дамочка высморкалась, остальные склонились над желтыми листами.
– Спешу заметить, экземпляр попал к нам далеко не полностью.
–
Председатель предупредительно отодвинул книгу. – Мы обрели только одну из двенадцати книг, Минею за первую половину ноября с житиями соответственно…
Он осторожно подцепил лист ногтем.
– “Святых бессребреников и чудотворцев Космы и Дамиана…”
– “Благоверного царя Юстиниана и жены его Феодоры…”
– “Святого Прокла, патриарха Константинопольского и…”
Страница с хрустом перевернулась.
– “…святого архистратига Михаила и прочих сил бесплотных”.
– Но и это, как вы понимаете…
Он облизал пересохший рот.
– Комплименты отцу Феогносту, друзья мои! Комплименты!
То, что я принял за пальто, оказалось рясой – на досках сидел батюшка, и я узнал в нем священника нашей церкви.
– …благодаря которому встреча с книгой оказалась возможной.
Тот склонил голову набок, вздохнул.
– Прошу вас, отец Феогност, – предисловие!
– Огласите, огласите!
Батюшка неторопливо вытащил бумагу, перекрестился.
– “А сих книг Миней тринадцать, занеже ноябрь месяц росплетен на двое. – Под сводами зазвучал его опереточный баритон. – А в них писаны: праздничные слова, и пророческия проповеди, и апостольские мучения и похвалы, и всех святых жития, и мучения святых мучеников и святых мучениц, и жития и подвиги преподобных и богоносных отец, и святых преподобных жен страдания и подвизи, и с новыми чюдотворцы”.
Я заметил, что во время чтения Председатель смежил веки и беззвучно шевелит губами. Остальные участники раскачивались в такт речи.
– “В них же и патерик Киевские печеры, да иных книг: книга Григорей
Богослов весь толковой в десть, да книга Златоструй в десть, да книга Лествица толковая в десть, да книга патерик Синайский в десть, и в нем книга Василия Великаго о черноризческом житии, да в нем же
Хожение Данила мниха о святом граде Иерусалиме, да в нем же книга
Григория Амиритскаго Прение с Германом Жидовиным, да в нем же книга
Яков Жидовин, да в нем же книга Григорий, папа римский, Беседовник, переплетены вместе, да еще…”
Неожиданно Председатель открыл глаза и, схватив за край, разодрал лист надвое. Торопливо, проталкивая бумагу пальцами, стал засовывать клочья в рот.
Остальные, толкая друг друга, набросились на книгу. За считанные секунды она превратилась в пухлый ком бумаги, а потом стала исчезать, как шагреневая кожа. В наступившей тишине своды наполнились мучительным чавканьем.
– В чистоте вкушай, богомерзкая! В чистоте!