* Полностью (лат.).

Итак, еще только начало февраля, и генерал Закревский еще только прибыл в Петербург, а Александр Иванович Тургенев получил через Путяту или Муханова генварское письмо из Гельзингфорса от своего протеже: "Арсений Андреевич поехал в Петербург 24-го сего месяца, подав мне возможные надежды на свое покровительство; но я очень хорошо знаю, что вашему только ходатайству обязан я добрым его расположением. Теперь, когда моя участь так решительно зависит от его предстательства, не откажитесь напомнить ему об участии, которым вы меня удостоиваете, и тем поощрить Арсения Андреевича к исполнению его обещаний".
– - Впрочем, и без напоминаний Александр Иванович не сидел бы сложа руки. Около 17-го февраля он сам говорил с Закревским и убедился, что генерал помнит свое слово и доложит императору как надо ("О Боратынском несет он сам записку и будет усиленнейшим и убедительнейшим образом просить за него. Нельзя более быть расположенным в его пользу. В этом я какую-то имею теперь надежду на успех").

Закревский просил Александра -- усиленнейше и убедительнейше, -- как просит солдат солдата, и, кажется...

Но ничего не решалось: ни нет, ни да.

21-го марта Тургенев писал Вяземскому: "Муханов, адъютант Закревского, у меня. Дело Баратынского еще не совсем удалось. Очень тяжело и грустно, но впрочем авось!"

Прошла Пасха. Закревские выехали в Гельзингфорс, наш милостивый монарх -- в Варшаву, за ним -- Дибич, начальник Главного штаба.

10-го апреля Тургенев писал Вяземскому: "Вообрази себе, что по сию пору не имею никакого сведения об успехе дела Баратынского. Муханов, адъютант Закревского, также болен. Дибич уехал, а я уже три недели не выезжаю".

Дни шли.

В Петербург явился из Москвы Кюхельбекер.

В Петербург вернулся Дельвиг, -- он уезжал в Витебск в феврале, в апреле дней десять был в Михайловском у Пушкина.

В Гельзингфорс из Москвы возвращался Путята. Петербург он проезжал в начале мая и узнал: 3-го числа здесь получили приказ за подписью императора:

ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО в присутствии своем в Варшаве, Апреля 21-го дня соизволил отдать следующий приказ: производятся за отличие по службе из унтер-офицеров в прапорщики пехотных полков Нейшлотского -Баратынский и Абаза; Петровского -- Карпович.

Путята и привез в Кюмень эту новость.

* * *

Ваше превосходительство милостивый государь Александр Иванович !

Наконец я свободен и вам обязан моею свободою. Ваше великодушное, настойчивое ходатайство возвратило меня обществу, семейству, жизни! Примите, ваше превосходительство, слабое воздаяние за великое добро, сделанное мне вами, примите несколько слов благодарности, вам, может быть, не нужных, но необходимых моему сердцу. Вот уже несколько дней, как все около меня дышит веселием, от души поздравляют добрые мои товарищи, и вам принадлежат их поздравления! Скоро возвращуся я в мое семейство, там польются слезы радости, и вы их исторгнете! Да наградит вас Бог и ваше сердце.

С глубочайшим почтением и совершенною преданностью честь имею быть

вашего превосходительства, милостивый государь, покорнейший слуга

Евгений Боратынский. Кюменьгород. Майя 9 дня 1825.

* * *

15-го мая 1825.

Спешу, любезный Муханов, дать тебе отчет в приезде моем в Гельзингфорс. Простившись с вами, я был грустен, но в Кюмене меня ждала истинная радость. Не могу пересказать тебе восхищения Баратынского, когда я объявил ему о его производстве; блаженство его в эту минуту, искреннее участие, которое все принимали в перемене его судьбы и которое доказало мне, как он был ими любим, откровенные разговоры о прошедшем и будущем -- все это доставило мне несколько приятнейших часов в моей жизни. С радостию также заметил я, что верная спутница его в несчастии -- поэзия -- не будет им забыта в благополучии. Хотя он не помнил сам себя, бегал и прыгал, как ребенок, но не мог удержаться, чтоб не прочесть мне несколько страниц из сочиняемой им поэмы, в которой он рассеял много хорошего и много воспоминаний об нашей Гельзингфорской жизни. Доселе поэзия была необходимостию души, убитой горестью, и жаждущего излить свои чувства, теперь она соделается целию его жизни...
– - Путята.

* * *

Душа моя Муханов. Спасибо за письма, но отвечать буду после: мочи нет от радости. Два только слова о деле. Мне нужно для вступления в Петербург кое-что, и вот список:

Темляк. Шифр рублей в 100 серебр. Репеек. Кишкеты серебр. Эполеты с вышитым No 23-й дивизии, голубые.

Денег у меня теперь нет, а это составляет рублей 200. Ежели ты можешь купить мне все это на свои и прислать в Роченсальм, много меня обяжешь. Ежели же у тебя деньги лишние не случатся, то сделай милость, потрудись доставить приложенную здесь записку дяде моему: он тотчас даст тебе оные. Впрочем, только мы выйдем в Петербург, т.е. 10-го июня, я возвращу тебе что ты издержишь, и, если можно, старика не беспокой.

Прощай. Весь твой

Боратынский.

Бери это все на казенной фабрике.

* * * О свобода! Звук этого слова * Способен исторгнуть слезы счастья! Почти сладострастный, голос ее Исполняет грудь трепетом, И душа готова обнять всю даль Простирающихся пред взором пространств. Воздух, весенний и чистый врывается в тело, Делая его легким и упругим; Улыбка сама движется на устах, А глаза источают светлые лучи! Конечно, кто говорит! конечно, Остаются еще сотни обстоятельств, От которых зависит в будущем все... По-прежнему, что спорить! по-прежнему Тягчат душу неизбывные печали, Навсегда погруженные в ее глубины.

* Отрывки из анонимной оды на счастие.

Как и всегда, увы! как и всегда Всепроницающая и всеуничтожающая мысль Будет выжигать из сердца все живое, Ледяным хладом мертвить всякое упование. Но не сейчас! Молю с тоскою, Только не сейчас. Пусть после, но не ныне Я скажу сам себе, что нет в жизни воли, Способной порвать цепь обязанностей, Что судьба накладывает узы На ничтожнейшие сердечные прихоти, Что любовь делает человека рабом Превращая его в заботливую машину, Что дом, построенный собственными руками, -Это не только спасительный приют, но и тюрьма. Пусть после, когда волосы мои побелеют, Когда укрывшись от невзгод в тихий свой дом, Поставленный на пологом холме среди сосен, Я буду возделывать свой сад и повторять Вослед мудрецам, что ближнее поле заменяет мне мир И что идиллия не терпит свободы воли, Зная только возврат из странствий далеких По равнодушной чужбине в угол Чистых трудов и нег средь высоких Сосен да меж огородных пугал. Пусть после, когда я захочу сказать -Не втихомолку, а вслух -- свое свободное слово, Я увижу перед собой холодно-серые, Цвета гранитной набережной Невы, Глаза соглядатая за моей нравственностью, Облеченного важными полномочиями. Он процитирует: "Свобода есть позволение И навык памяти о твоей неволе". А от себя добавит: "Свобода без ограничений Есть крайность, разврат и цинизм".