– Как?-сказал Трималхион,- да когда же купили для меня Помпеевы сады?

– В прошлом году, - ответил писец, - и поэтому они еще не внесены в списки.

– Если в течение шести месяцев, - вспылил Трималхион,- я ничего не знаю о поместьях, которые мне покупают, - я раз навсегда запрещаю вносить их в опись.

Затем были прочтены распоряжения эдилов и завещания лесничих, в коих Трималхион особой статьей лишался наследства, однако с извинительными примечаниями. Потом - список его арендаторов; акт расторжения брака ночного сторожа и вольноотпущенницы, которая была обличена мужем в связи с банщиком; указ о ссылке домоправителя в Байи; о привлечении к ответственности казначея, а также решение тяжбы двух спальников.

Между тем в триклиний явились фокусники: какой-то нелепейший верзила поставил на себя лестницу и велел мальчику лезть по ступеням и на самом верху танцевать: потом заставлял его прыгать через огненные круги и держать зубами урну. Один лишь Трималхион восхищался этими штуками, сожалея только, что это искусство неблагодарное. Только два вида зрелищ он смотрит с удовольствием: фокусников и трубачей. Все же остальное - животные, музыка просто чепуха.

– Я, - говорил он, - и труппу комедиантов купил, но заставил их разыгрывать мне ателланы и приказал начальнику хора петь по-латыни.

LIV.

При этих словах Гая мальчишка-фокусник свалился (с лестницы прямо) на Трималхиона. Поднялся громкий вопль: орали и вся челядь, и гости, - не потому что обеспокоились участью этого паршивого человека: каждый из нас был бы очень рад, если б он сломал себе шею, но все перепугались - не закончилось бы наше веселье несчастием, и не пришлось бы нам оплакивать чужого мертвеца. Между тем Трималхион, испуская тяжелые стоны, беспомощно склонился на руки, словно и впрямь его серьезно ранили. Со всех сторон к нему бросились врачи, а впереди всех Фортуната, распустив волосы, с кубком в руке и причитая, что несчастнее ее нет на земле женщины. Свалившийся мальчишка припадал к ногам то одного, то другого из нас, умоляя о пощаде. Мне было не по себе, так как я подозревал, что под этим несчастным случаем крылся какой-нибудь дурацкий сюрприз. У меня из головы еще не выходил повар, позабывший и выпотрошить свинью. Поэтому я принялся внимательно осматривать стены триклиния, ожидая, что вот-вот выйдет оттуда какое-нибудь новое чучело; в особенности когда стали бичевать раба за то, что он обвязал ушибленную руку хозяина белой, а не красной шерстью. Мое подозрение скоро оправдалось: вышло от Трималхиона решение - мальчишку отпустить на волю, дабы никто не осмелился утверждать, что раб ранил столь великого мужа.

LV.

Мы одобрили его поступок; по этому поводу зашел у нас разговор о том, как играет случай жизнью человека.

– Стойте, - сказал Трималхион, - нельзя, чтобы такое событие не было увековечено. Сейчас же потребовал себе таблички и, не раздумывая долго, прочел нам следующее:

То, чего и не ждешь, иногда наступает внезапно,

Ибо все наши дела вершит своевольно Фортуна.

Вот почему наливай, мальчик, нам в кубки Фалерн.

За разбором эпиграммы разговор перешел на поэзию вообще, и, после долгих прений, пальму первенства присудили Мопсу Фракийскому.

– Скажи мне, учитель, - сказал Трималхион, - какая разница, по-твоему, между Цицероном и Публилием. По-моему, один - красноречивее, другой добродетельнее. Можно ли сказать что-нибудь лучше этого?

Разрушит скоро роскошь стены римские...

Павлин пасется в клетке для пиров твоих,

Весь в золотистой вавилонской вышивке,

А с ним каплун и куры нумидийские.

И цапля, гостья милая заморская,

Пиэты жрица, стройная танцовщица,

Знак знойных дней и злой зимы изгнанница

В котле обжоры ныне вьет гнездо свое.

Зачем вам дорог жемчуг, бисер Индии?

Иль чтоб жена в жемчужном ожерелий

К чужому ложу шла распутной поступью?

К чему смарагд зеленый, дорогой хрусталь,

Иль Кархедона камни огнецветные?

Ужели честность светится в карбункулах?

Зачем жене, одетой в ветры тканые,

При всех быть голой в полотняном облачке?

LVI.

– А чье, по-вашему, - продолжал он, - самое трудное занятие после словесности? По-моему, лекаря и менялы. Лекарь знает, что в нутре у людишек находится и когда будет приступ лихорадки. Я, впрочем, их терпеть не могу, больно часто они мне анисовую воду прописывают. Меняла же сквозь серебро медь видит. А из тварей бессловесных трудолюбивее всех быки да овцы: быки, ибо по их милости мы хлеб жуем, овцы, потому что их шерсть делает нас франтами. И - о, недостойное злодейство! Иной носит тунику, а ест овцу. Пчел же я считаю животными просто божественными, ибо они плюются медом; хотя и говорят, что они его приносят от самого Юпитера; если же они иной раз и жалят - то ведь где сладко, там и горько.

Трималхион собирался подвергнуть разбору еще и профессию философа, но в это время стали обносить жребии в кубке, а раб, приставленный к этому делу, выкликал выигрыши.

– Свинское серебро! Тут принесли окорок, на котором стояли серебряные уксусницы.

– Подушка!
– принесли петлю для удушения.

– Морской морж и колкие слова!
– были даны морс и корж и кол со сливой.

– Порей и персики!
– выигравший получил кнут (чтоб пороть) и нож (чтоб пересекать).

– Сухари и мухоловка!
– изюм и аттический мед.

– Застольная и выходная одежда!
– пирожок и дощечки (носимые с собой на улице).

– Собачье и ножное!
– были даны заяц и сандалия.

– Мышление и сладкое послание!
– мышь с ленивым сурком и пучок свеклы.

Долго мы хохотали. Было еще множество штук в том же роде, но я их не запомнил.

LVII.

Так как Аскилт, в необузданной веселости, хохоча до слез и размахивая руками, издевался надо всем, то соотпущенник Трималхиона, тот самый, что возлежал выше меня, обозлился и заговорил: