Больше уж птиц не осталось: одни на немом побережье

Средь опустевшей листвы ветерки свою песнь распевают.

То же безумство на Марсовом поле; подкуплены златом,

Граждане там голоса подают ради мзды и наживы.

Стал продажен народ, и отцов продажно собранье!

Любит за деньги толпа; исчезла свободная доблесть

Предков; вместе с казной разоренный лишается власти.

Рухнуло даже величье само, изъедено златом.

Плебсом отвергнут Катон побежденный; но более жалок

Тот, кто, к стыду своему, лишил его ликторских связок.

Ибо - и в этом позор для народа и смерть благонравья!

Не человек удален, а померкло владычество Рима,

Честь сокрушилась его. И Рим, безнадежно погибший,

Сделался сам для себя никем не отмщенной добычей.

Рост баснословный процентов и множество медной монеты

Эти два омута бедный народ, завертев, поглотили.

Кто господин в своем доме? Заложено самое тело!

Так вот сухотка, неслышно в глубинах тела возникнув,

Яростно члены терзает и выть заставляет от боли.

В войско идут бедняки и, достаток на роскошь растратив,

Ищут богатства в крови. Для нищего наглость - спасенье.

Рим, погрузившийся в грязь и в немом отупенье лежащий,

Может ли что тебя пробудить (если здраво размыслить),

Кроме свирепой войны и страстей, возбужденных оружьем?

CXX.

Трех послала вождей Фортуна,- и всех их жестоко

Злая, как смерть, Энио погребла под грудой оружья.

Красс у парфян погребен, на почве Ливийской - Великий,

Юлий же кровию Рим обагрил, благодарности чуждый.

Точно не в силах нести все три усыпальницы сразу,

Их разделила земля. Воздаст же им почести слава.

Место есть, где средь скал зияет глубокая пропасть

В Парфенопейской земле по пути к Дикархиде великой,

Воды Коцита шумят в глубине, и дыхание ада

Рвется наружу из недр, пропитано жаром смертельным.

Осенью там не родятся плоды; даже травы не всходят

Там на тучном лугу; никогда огласиться не может

Мягкий кустарник весеннею песней, нестройной и звучной,

Мрачный там хаос царит, и торчат ноздреватые скалы,

И кипарисы толпой погребальною их окружают.

В этих пустынных местах Плутон свою голову поднял

(Пламя пылает на ней и лежит слой пепла седого).

С речью такою отец обратился к Фортуне крылатой:

"Ты, чьей власти дела вручены бессмертных и смертных,

Ты не миришься никак ни с одной устойчивой властью,

Новое мило тебе и постыло то, что имеешь;

Разве себя признаешь ты сраженной величием Рима?

Ты ли не в силах столкнуть обреченной на гибель громады?

В Риме давно молодежь ненавидит могущество Рима,

Груз добытых богатств ей в тягость. Видишь сама ты

Пышность добычи и роскошь, ведущую к гибели верной.

Строят из злата дома и до звезд воздвигают строенья,

Камень воды теснит, а море приходит на нивы,

Все затевают мятеж и порядок природы меняют.

Даже ко мне они в царство стучатся, и почва зияет,

Взрыта орудьями этих безумцев, и стонут пещеры

В опустошенных горах, и прихотям служат каменья,

А сквозь отверстья на свет ускользнуть надеются души.

Вот почему, о Судьба, нахмурь свои мирные брови,

Рим к войне побуди, мой удел мертвецами наполни.

Да, уж давненько я рта своего не омачивал кровью,

И Тисифона моя не омыла несытого тела,

С той поры, как поил клинок свой безжалостный Сулла

И взрастила земля орошенные кровью колосья".

CXXI.

Вымолвив эти слова и стремясь десницу с десницей

Соединить, он разверз огромной расщелиной землю.

Тут беспечная так ему отвечала Фортуна:

"О мой родитель, кому подчиняются недра Коцита!

Если истину мне предсказать безнаказанно можно,

Сбудется воля твоя, затем что не меньшая ярость

В сердце кипит и в крови не меньшее пламя пылает.

Как я раскаялась в том, что радела о римских твердынях!

Как я дары ненавижу свои! Пусть им стены разрушит