Тут и Феба лучи веселей, чем всегда, засверкали,

Вырос солнечный круг, золотым овит ореолом.

CXXIII.

Знаменьем сим ободрен, Маворсовы двинул знамена

Цезарь и смело вступил на путь, для него непривычный.

Первое время и лед и земля, от мороза седого

Твердая, им нe мешали идти, от ужаса немы.

Но, когда через льды переправились храбрые турмы

И под ногами коней затрещали оковы потоков,

Тут растопились снега, и, зачатые в скалах высоких,

Ринулись в долы ручьи. Но, как бы покорны приказу,

Вдруг задержались, прервав свой бег разрушительный, воды.

То, что недавно текло, уж надо рубить топорами.

Тут-то обманчивый лед изменяет впервые идущим,

Почва скользит из-под ног. Вперемежку и кони, и люди,

Копья, мечи, и щиты - все свалено в жалкую кучу.

Кроме того, облака, потрясенные ветром холодным,

Груз свой на землю льют, и вихри холодные дуют,

А из разверстых небес низвергается град изобильный,

Кажется, тучи с высот спустились на бедные рати,

И точно море на них замерзшие волны катило.

Скрыта под снегом земля, и скрыты за снегом светила,

Скрыты рек берега и меж них застывшие воды.

Но не повержен был Цезарь: на дрот боевой опираясь,

Шагом уверенным он рассекал эти страшные нивы.

Так же безудержно мчал с отвесной твердыни Кавказа

Пасынок Амфитриона; Юпитер с разгневанным ликом

Так же когда-то сходил с высоких вершин Олимпийских,

Чтоб осилить напор осужденных на гибель гигантов.

Но, пока Цезарь во гневе смиряет надменные Альпы,

Мчится Молва впереди и крылами испуганно машет.

Вот уж взлетела она на возвышенный верх Палатина

И, словно громом, сердца поразила римлянам вестью:

В море-де вышли суда, и всюду по склонам альпийским

Сходят лавиной войска, обагренные кровью германцев.

Раны, убийства, бои, пожары и всяческий ужас

Сразу пред взором встают, и сердце бьется в смятенье.

Ум, пополам разрываясь, не знает, за что ухватиться.

Эти сушей бегут, а те доверяются морю.

Понт безопасней отчизны. Но есть среди граждан такие,

Что, покоряясь Судьбе, спасения ищут в оружье.

Тот, кто боится сильней, тот дальше бежит. Но всех раньше

Жалкая с виду чернь, средь этих усобиц и распрей,

Из опустевшего града уходит куда ни попало.

Бегством Рим упоен. Одной молвою квириты

Побеждены и бегут, покидая печальные кровли.

Этот дрожащей рукой детей за собою уводит,

Прячет тот на груди пенатов, в слезах покидая

Милый порог, и проклятьем врагов поражает заочно.

Третьи к сердцу, скорбя, возлюбленных жен прижимают,

На плечи старых отцов берет беззаботная юность.

То уносят с собой, за что опасаются больше.

Глупый увозит весь дом, врагу доставляя добычу.

Так же бывает, когда разбушуется ветер восточный,

В море взметая валы, - ни снасти тогда мореходам

Не помогают, ни руль. Один паруса подбирает,

Судно стремится другой направить в спокойную гавань,

Третий на всех парусах убегает, доверяет. Фортуне...

Бросим же мелких людей! Вот консулы, с ними Великий,

Ужас морей, проложивший пути к побережьям Гидаспа,

Риф, о который разбились пираты, кому в троекратной

Славе дивился Юпитер, кто Понт сломил побежденный,

Тот, покорились кому раболепные волны Босфора,

Стыд и позор!
– он бежит, оставив величие власти.

Видит впервые Судьба легкокрылая спину Помпея.

CXXIV.

Эта чума наконец даже самых богов заражает:

Страх небожителей к бегству толкает. И вот отовсюду

Сонмы богов всеблагих, гнушаясь землей озверевшей,

Прочь убегают, лицо отвратив от людей обреченных.

Мир летит впереди, белоснежными машет руками,

Шлемом покрывши чело побежденное и покидая

Землю, пугливо бежит в беспощадные области Дита.

С ним же, потупившись, Верность уходит, затем Справедливость,