Спутник Вакха и нимф! О ты, что веленьем Дионы

Стал божеством над лесами, кому достославный подвластен

Лесбос и Фасос зеленый, кого в семиречном Лидийском

Чтят краю, где твой храм в твоих воздвигнут Гипепах,

Славного Вакха пестун, услада дриад, помоги мне!

Робкой молитве внемли! Ничьей не запятнанный кровью,

Я прибегаю к тебе. Святынь не сквернил я враждебной

И нечестивой рукой, но, нищий, под гнетом тяжелой

Бедности, я согрешил, и то ведь не всем своим телом.

Тот, кто грешит от нужды, не так уж виновен. Молю я:

Душу мою облегчи, прости мне грех невеликий.

Если ж когда-нибудь вновь мне час улыбнется счастливый,

Я без почета тебя не оставлю: падет на алтарь твой

Стад патриарх, рогоносный козел, и падет на алтарь твой

Жертва святыне твоей, сосунок опечаленной свинки.

В чашах запенится сок молодой. Троекратно ликуя,

Вкруг алтаря обойдет хоровод хмельной молодежи.

В то время как я произносил эту молитву, в заботе о моем покойнике, в храм вдруг вошла старуха с растрепанными волосами, одетая в безобразное черное платье. Вцепившись в меня рукою, она вывела меня из преддверия храма...

CXXXIV.

– Какие это ведьмы высосали из тебя твои силы? Уж не наступил ли ты ночью, на перекрестке, на нечистоты или на труп? Даже в деле с мальчиком ты не сумел постоять за себя, но, вялый, хилый и расслабленный, точно кляча на крутом подъеме, ты попусту потратил и труд и пот. Но мало того, что ты сам нагрешил, - ты и на меня навлек гнев богов...

Я снова покорно пошел за ней, а она потащила меня обратно в храм, в келью жрицы, толкнула на ложе и, схватив стоявшую около дверей трость, принялась меня ею дубасить. Но и тут я не проронил ни слова.

Если бы палка не разлетелась после первого же удара в куски, что сильно охладило старухин пыл, она бы, верно, и руки мне раздробила, и голову размозжила. Только после ее непристойных прикосновений я застонал и, залившись обильными слезами, склонился на подушку и закрыл голову правой рукой. Расстроенная моими слезами, старуха присела на другой конец кровати и дрожащим голосом стала жаловаться на судьбу, что так долго не посылает ей смерти; и до тех пор она причитала, пока не появилась жрица и не сказала:

– Зачем это вы забрались в мою комнату и сидите, точно над свежей могилой? И это в праздничный день, когда даже носящие траур смеются?

– О Энотея!
– ответила ей старуха.
– Юноша, которого ты видишь, родился под несчастной звездой: ни мальчику, ни девушке не может он продать своего товара. Тебе никогда еще не приходилось видеть столь несчастного человека. Мокрый ремень у него вместо... Короче говоря, что ты скажешь о человеке, который с ложа Киркеи встал, не насладившись?

Услышав это, Энотея уселась между нами и долго качала головой.

– Только я одна и знаю, - сказала она, - как излечить эту болезнь. А чтобы вы не думали, что я только языком чешу, - пусть молодчик поспит со мной одну ночь, и я сделаю ему это самое твердым, как рог.

Все мне покорно, что видишь ты в мире. Тучная почва,

Лишь захочу я, умрет, без живительных соков засохнув,

Лишь захочу - принесет урожай. Из кремнистых утесов

Нилу подобный поток устремится. Безропотно волны

Мне покоряются все; порывы Зефира, умолкнув,

Падают к нашим ногам. Мне подвластны речные теченья;

Тигра гирканского бег и дракона полет удержу я.

Что толковать о безделках? Могу я своим заклинаньем

Месяца образ на землю свести и покорного Феба

Бурных коней повернуть назад по небесному кругу:

Вот она, власть волшебства! Быков огнедышащих пламя

Стихло от девичьих чар, и дочь Аполлона Киркея

Спутников верных Улисса заклятьем в свиней обратила.

Образ любой принимает Протей. И с таким же искусством

С Иды леса я могу низвести в пучину морскую

Или течение рек направить к горным вершинам.

CXXXV.

Перепуганный столь баснословною похвальбою, я содрогнулся и стал во все глаза глядеть на старуху...

– Ну, - вскричала Энотея, - повинуйтесь же моей власти! Сказав это и тщательно вытерев себе руки, она склонилась над ложем и два раза подряд меня поцеловала...

Затем Энотея поставила посреди алтаря старый жертвенник, насыпала на него доверху горячих углей и, починив с помощью нагретой смолы развалившуюся от времени деревянную чашку, вбила в покрытую копотью стену на прежнее место железный гвоздь, который перед тем, снимая чашу, нечаянно выдернула. Потом она опоясала себя четырехугольным фартуком и, поставив к огню огромный горшок, сняла рогаткой висевший на крюке узел, в котором хранились служившие ей пищей бобы и совершенно иссеченный, старый-престарый кусок какой-то головы. Развязав шнурок, которым затянут был узел, Энотея высыпала часть бобов на стол и велела мне их хорошенько очистить. Повинуясь ее приказанию, я первым долгом принялся весьма тщательно отгребать в сторонку те из зерен, на которых кожица была до невозможности загрязнена. Но она, обвиняя меня в медлительности, подхватила всю эту дрянь и прямо зубами так проворно и ловко начала ее обдирать, выплевывая шелуху на пол, что передо мной точно мухи замелькали.