Шрифт:
…Свеча почти догорела, когда Любушка собралась уходить.
– Я тебя провожу, – сказал Ушаков.
Любушка задула огарок, и они вышли. В сенях на лавке мирно храпел Федор.
Они обогнули казармы и пошли прямо по степи.
– Ну, до завтра, мой дорогой! – попрощалась Любушка. – Тут караулит наш сосед, Яков Иванович.
И она смело направилась к домам. Ушаков стоял и смотрел, что будет.
– Кто идет? – раздался встревоженный окрик.
– Свои, Яков Иваныч, это я!
– А, проходи, полунощница!
И Любушка исчезла среди домов.
Ушаков возвращался назад, сдвинув густые брови. Озабоченно думал: «Вот так караул! Вот так оцепили! Любого пропустят. И даже с какой угодно кладью. Дочь или сестра этой умершей перекупки возьмет ее тряпье и свободно пройдет с ним через все гражданские караулы. А с ней пройдет чума. Нет, это не дело!»
И Ушаков пошел проверить свои флотские посты.
XXI
Чума в Херсоне распространялась. Каждый день умирали люди. Мертвые валялись на опустевших улицах.
Постепенно стали заболевать солдаты гарнизона и матросы верфи. Ушаков каждый день утром и вечером осматривал свою команду – четыреста с лишком человек. Однажды при вечернем осмотре он обратил внимание на мичмана Баташева. У него как-то осунулось лицо, а глаза были мутные, словно у непротрезвившегося человека.
– Что с вами, мичман? Нездоровится?
– Голова как-то болит, Федор Федорович. Днем водил команду на реку за камышом, было жарко. Пока ломали, я снял шляпу. Должно быть, нажгло голову.
«Уж не начинается ли?» – с тревогой подумал Ушаков, а вслух сказал:
– Лягте сегодня в карантин. На всякий случай.
– Да я здоров. Это пройдет, Федор Федорович, – взмолился испугавшийся мичман.
– В карантине еще никто не лежал, чистая мазанка. Почему не переночевать там?
– Ваше высокоблагородие, я в мазанке один, – обратился уже совсем по-официальному мичман. – Кротов ведь уехал в Азов.
Ушаков вспомнил, что мазанка, где помещались двое мичманов, стояла на самом краю расположения его команды и что мичман Кротов действительно уехал.
– Ладно, оставайтесь у себя. Только уж никуда не выходите до моего разрешения.
На следующий день утром Ушаков с волнением подошел к мазанке Баташева.
– Ну, как здоровье, Баташев? – окликнул он, подходя к окну.
– Ничего, Федор Федорович. Только озноб. Должно, лихоманка проклятая. Она меня уже раз трясла!
– Полежи сегодня. Я велю, чтобы тебе принесли чаю и рому.
«Неужели чума? А может, в самом деле только лихоманка? Ежели чума, жаль: молодой, хороший паренек!»
Когда вечером Ушаков пришел наведаться к Баташеву, тот как-то возбужденно вскочил с койки и радостно крикнул:
– Федор Федорович, я себя хорошо чувствую! Я здоров!
– Здоров, так и слава богу! Завтра в строй!
Ушаков пошел ужинать. Мичман не выходил у него из головы. Очень уж он возбужден, взгляд у него дик и неподвижен.
Было настолько неприятно, что даже Любушка, которая и сегодня сумела проскользнуть через заставу, не улучшила настроения Федора Федоровича.
– Тебя не задержали караулы? – удивился он.
– Что караулы? – улыбнулась Любушка, садясь рядом с ним за стол. – Есть и похуже их!
– Кто?
– Муж. Павел. Сегодня утром вернулся из Таганрога. Не пускал из дому: чума, чума!
– Правильно делал!
– Спрашивает: куда собираешься, на ночь глядя? А я: скоро вернусь, схожу к адмиралтейской Семеновне за уксусом. Уксуса-то, говорю, у нас в доме нет, хоть ты и флотский подрядчик!
Она секунду помолчала, а потом, ласково заглядывая ему в глаза, сказала:
– Вот прибежала взглянуть: жив ли ты, здоров ли, мой соколик!
– Нам придется расстаться на время, Любушка, – нахмурился Федор Федорович.
– Почему?
– Видишь ли, не полагается, чтобы кто-либо приходил сюда…
– Так ведь я же, Феденька, ничего с собой не ношу…
Она снова немного помолчала.
– Со мной только моя любовь к тебе, – вполголоса сказала Любушка.
Ушаков сидел, подперев голову ладонью. О чем-то думал.
– Знаешь, тебе надо уехать из Херсона.
– От тебя я никуда не поеду! – твердо ответила Любушка.