– Ну что, паря? – лукаво посмотрел на Ваську Легостаева Власьич, когда бой отшумел и турецкие корабли были уже далеко.

– Ничего, – смущенно улыбался Васька, вытирая рукавом потное, грязное от пороховой копоти лицо.

– Наша картечь турка берёт?

– Берёт…

– А что ж твой крымчак травил [57] ?

– Да почему он мой, дяденька? – обиделся Васька.

– Вот их корабли ходоки лучшие, чем наши, это верно, – продолжал Андрей Власьич. – Нам за ними не угнаться: наши корабли больно садкие… Да пусть и убегают, все равно до Царьграда многие не дойдут! А страшновато, поди, было, ребятки? – оглядел он молодых товарищей.

– Спервоначалу, как сидели без дела, не горазд весело…

– Как это он в ростры саданет, я думал – конец…

– В море, что в поле: не столько смертей, сколько страстей! – наставительно сказал Власьич. – А ну, ребятки, давайте банить!

…К адмиралу Ушакову на шканцы принесли сбитый с турецкого вице-адмиральского корабля флаг. Его выловили русские шлюпки.

– Ваше превосходительство, поздравляю с победой Черноморского корабельного флота! – подошел капитан Елчанинов.

– Вот видите, не помогли туркам ни ветры, ни английские пушки! – улыбнулся адмирал Ушаков.

В бою у Керченского пролива турки позорно бежали, но Гуссейну все-таки удалось увести с собой все поврежденные суда. Он отошел к своим берегам и стал приводить потрепанную эскадру в порядок.

Возвращаться в Константинополь Гуссейн стыдился: он обещал султану наказать Ушак-пашу за его опустошительные набеги – и ничего не сделал.

Но турецкий флот все еще превосходил русский по количеству кораблей и корабельной артиллерии, и Гуссейн не терял надежды.

За месяц он починил повреждения на эскадре и снова вышел в море.

Султан прислал в помощь молодому Гуссейну престарелого капитан-бея [58] Саит-бея. Он предложил Гуссейну сторожить выход из лимана: турки знали, что в Херсоне достраивается для севастопольской эскадры несколько кораблей. Саит-бей советовал их уничтожить. Ушаков узнал о выходе турок в море и 25 августа пошел их разыскивать: не в правилах Ушакова было дожидаться противника.

Черноморский флот пошел в трех колоннах к Очакову. Федор Федорович хотел соединиться с лиманской эскадрой и вместе с ней идти на поиски врага. По слухам, турки держались у устья Дуная.

28 августа, в шесть часов утра, когда Ушаков шел вдоль острова Тендра, матрос с салинга закричал:

– Вижу мачты!

Тотчас же бросились к адмиралу. Ушаков выбежал на шканцы и глянул в трубу. Турки стояли на якоре между узким, продолговатым островом Тендра и Гаджибеем.

– А, попались, голубчики! – весело говорил Ушаков.

Он немедленно оповестил флот, приказал нести все паруса и кинулся на турок.

Все уже знали привычку адмирала Ушакова не терять понапрасну времени на перестроение, а поскорее обрушиться на врага.

Турки хотя и превосходили силами Ушакова, но не выдержали дружного натиска русских – стали рубить канаты, в беспорядке вступали под паруса и бросились наутек к Дунаю.

…Погоня длилась уже четыре часа. Успела смениться вахта, команда успела пообедать, а боя все не предвиделось.

Ушаков продолжал настойчиво гнаться за врагом – до вечера было еще далеко. Сигнал о погоне так и не убирался с мачт адмиральского корабля «Рождество Христово».

Федор Федорович, сдвинув брови, ходил по шканцам. «Неужели уйдут?» – беспокоился он.

На корабле все было готово к бою.

Матросы, переговариваясь, сидели на своих местах. Ожидание томило хуже всего. Говорили о разном: молодые вспоминали дом, старики – Севастополь, где остались семьи. Но все разговоры возвращались к самому близкому и волнующему – к сегодняшней встрече с врагом. Придется ли нынче драться, или турок все-таки убежит опять?

Это занимало всех – от брамсельного матроса до трюмного.

Васька Легостаев, молодой матрос, еще мало разбирался в морском деле. Он слушал, что говорят старшие, видавшие виды моряки.

У их единорога, подле которого сидел Васька, беседу направляли двое: старик канонир Андрей Власьич и подошедший к ним урядник.

Приятели, как обычно, спорили.

– Не хочет турок принять бой, – заметил Власьич.

– Сегодня ему несподручно: он под ветром, – поправил его Зуб.

– А как же в тот раз мы под ветром дрались? Нам сподручнее было, что ль?