С кормы уже шатал плутонговый - лейтенант Корнилов.

– Женечка!
– кричал издали.
– Каково отстрелялся?

– С помощью вот этого вундеркинда.

Корнилов понял все... по запаху. И поднес кулак:

– На другом бы крейсере тебе, рвань, морду набили!

– Оставь матюкальник, - велел Вальронд.
– Иди за мной.

– Женечка, - протянул Корнилов, - не связывайся.

– Не мешай!
– резко ответил Вальронд.
– Дело семейное...

Мичман провел штрафного матроса в офицерскую душевую.

Ослепительно сверкал белый кафель. Пахло здесь замечательно лавандой, хорошим мылом, елочкой и озоном. За спиною плутонгового щелкнула задвижка, и Пивинский сразу забился в угол:

– Ваше благородие... простите... Ей-ей! Не буду...

Вальронд вытянул его из угла - хрясь по зубам. Пивинский перекатился через кадушку ванны и врезался в переборку.

– Встань! Иди сюда... Руки по швам!

Крепко взяв матроса за ворот, Вальронд лупцевал пьяного со всей горячностью молодости. Наконец устал. Крутанул вентиль, и все восемь нарядных душей брызнули с потолка веселым дождичком. В вихре брызг, жестоко бьющих Пивинского по плечам, мичман сказал:

– Вымойся, подлюга...
– И ушел.

А в кают-компании чистые перезвоны хрусталя, звяканье ножей и тарелок. Вестовые в накрахмаленных фартуках расставляли посуду по "скрипкам"; тарелки качались в кардановых кольцах, не расплескивая содержимого. Возле буфета стоял старший офицер Быстроковский, наблюдая, как доктор крейсера Анапов брезгливо ковыряет вилкой салаты.

– Роман Иванович, - сказал Вальронд негромко, - я сейчас, да простит мне бог, отретушировал на крейсере одну карточку.

– Кому?

– Штрафному.

– Новому?

– Нет. Старому. Пивинскому. Он где-то наэфирился с утра пораньше и гробил нам дистанцию от гальванных. Случись это на полигоне в Золотом Роге - так плевать: люди свои. А здесь на нас смотрит Европа, и мы должны утверждать перед миром отличную боеспособность русского флота.

Быстроковский сыплет в рот хину. Морщась, запивает ее марсалой. Лицо желтое, его лихорадит. Рука с тряскими пальцами парит над рядом закусок. Нет, ничего не хочется, с души воротит, и старший снова наливает себе марсалы.

– Только не говорите нашему старику, - советует Бысгроковский.
– Он этого не любит... либерал. Доктор, - поворачивается старший к Анапову, - а вы догадались осмотреть того гальванера, что загремел сегодня с мачты?

Вилка врача ворошит салаты, губа оттопырена плотоядно.

– Нет, Роман Иванович, он же встал... побежал!

– В горячке боя и без головы бегают. Осмотрите.

– Катер под талями, - докладывают с наружной вахты.

Старший быстро выходит. Крейсер, застопорив машины, плавно покачивается. Под бортом его прыгает, шарахаясь из стороны в сторону, паровой катер, и Быстроковский сразу же приказывает боцману:

– Труш! Мертвых - в командные душевые... Зашейте их поскорее. И поднимайте катер. Быстро, быстро... Здесь задерживаться никак нельзя, иначе нас могут накрыть турки с берега.

Палубная команда уже разнесла тали по борту, судовой оркестр сыграл быстрый "янки дудль", и чей-то голос взлетел к небу:

Вот на рейд выходит клипер...

Матросы цепочкой наваливаются на конец, хором подхватывая:

Дай, братцы,

дай, братцы,

дай!

И катер, повинуясь могучему рывку сильных тел, повисает над водой; крейсер снова дает ход; матросы напряглись для рывка.

Там знакомый служит шкипер.

Дай, братцы,

дай, братцы,

дай!..

Катер уже качается вровень с палубой крейсера, остался последний рывок, и заводила жалобно выводит:

Он поймал недавно триппер.

Ай, братцы,

ай, братцы,

ай!

Все! Катер плюхается мокрым днищем в кильблоки, но Быстроковский недовольно щелкает крышкой хронометра.

– Полторы секунды лишку. Заленились... Труш! Всех палубных на полчаса вдоль шкафута, чтобы в другой раз было им веселее.

Старший офицер поворачивается, и вот уже слышны голоса:

– Шкура ты! Сопля на цыпочках!

Быстроковский возвращается и, вглядываясь в черные замкнутые лица, произносит совсем спокойно (его смутить трудно):

– Труш! Не полчаса, а - час шкафута... На прожарку!

В кают-компании уже хлопает пробка; на яркой этикетке с шампанским карандашом надписано: "Не забыть, что наша баронесса - лютеранка!" Офицеры со смехом чокаются бокалами с минером Фиттингофом: барон вернулся живым, орден ему обеспечен, он счастлив, теперь будет рассказов на целую неделю. Но славу у барона тут же отнимает корниловский дог Бим, явившийся как раз к разливу шампанского - без хвоста.