– Послушай, баронесса, откуда на линейном корабле "Гангут" полено? Линкор - это ведь не дворницкая на Обводном канале!

– Не знаю. Наверное, припасли заранее.. Так написано и в газетах... Бази-иль! Еще два "флага", - под-нять!

– Есть два "флага", - репетуют в буфете...

Тут Вальронд, по младости лет, не удержался и ляпнул очередной "гаф" (так называлась на крейсере любая оплошка).

– Баронесса, - сказал мичман, - а ты не боишься за сходство твоей фамилии с фамилией твоего кузена?

И минер, глядя прямо в глаза Женьке, ответил:

– Это - гаф! И нескромный гаф! Твоя фамилия, Женечка, для наших матросов ничуть не лучше моей.

Мичман малость смутился:

– Да, но мы из французов... Мы - тверские французы! Вальронды со времен Екатерины Великой служили на русском флоте.

– О том, кому они служили и с каких времен, это ты можешь рассказывать матросам на уроке словесности.

В кают-компании с крахмальным шорохом свежего белья появился лейтенант фон Ландсберг; сейчас он собирался в Париж дня на три, а вернется оттуда как старая тряпка, которую впору выбросить, и потом будет отсыпаться в каюте.

– О чем, господа?
– спросил он, присаживаясь к роялю.

– О немцах, - ответил Вальронд.
– О немцах на флоте. Фон Ландсберг небрежно пробежал пальцами по клавишам:

Флот имперской метрополии,

Он не жмется к берегам.

Далеко от Галлиполи

До прекрасных наших дам.

В Гельсингфорсе по эспланаде

Мы пройдемся вечерком...

– И еще - гаф!
– раздраженно заметил Фиттингоф.
– Немцы на флоте, немцы в армии, немцы при дворе... К чему все это?

Хлопнула крышка рояля - фон Ландсберг вмешался в спор:

– Погоди, баронесса, мы здесь люди свои, и никакого гафа от Женьки нет. А что есть? Есть: антинемецкие настроения на флоте, которые очень скрытно представляют собой настроения антивоенные. Антивоенные - это почти большевистские. Но известно ли вам, что когда матросов с "Гангута" судили, то прокурор назвал их "неразумными патриотами"? Патриотами, именно патриотами!
– подчеркнул фон Ландсберг.

Тут Женька Вальронд встал.

– Комедь ломаете?
– выпалил он.
– Где это видано, чтобы, в России казнили людей за то, что они искренне любят Россию?

– Они выступали против нас, - сказал Фиттингоф.
– Против офицерского корпуса... А ты ничего Не понял.

– Ну конечно, - обиделся мичман.
– Где уж мне, французу из Торжка, понять вас... немцев с Васильевского острова?

Обиженный, он снова заперся в одиночестве. И слышал, как в соседнюю каюту мичмана Носкова тихо кто-то скребся... "Ну конечно же, это опять Харченко!"

Машинный унтер-офицер Тимофей Харченко деловит.

– Ваши благородия, - говорит он мичману Носкову, - самые трохи обеспокою. Ежели, скажем, давление пара на площадь котла... опять же и кофициента. Берем мы эту кофициенту и делим ее на удельный вес пара... Потому как я практик и башкою не понимаю... Практик!

Носков, тихий карась-идеалист, выслушивает длинное матросское предисловие, потом хлопает по койке:

– Садись. Растолкую...

Дело в том, что Харченко мучается - уже третий год. Мучается ужасно творчески. Школа машинных подпрапорщиков в Кронштадте манит его, ласково и отрадно. Выбиться! Только бы получить погоны, стать на первую ступеньку той сверкающей лестницы, по которой легко взлетают благородные господа офицеры. А потом, годам к сорока, можно и на торговый флот. Там-то уж хозяин! Только бы вот сейчас... Выбиться!

На толстом запястье Харченки крутится тяжелый серебряный браслет. Унтер, с треском, словно орехи, разгрызает хитрые формулы. Лбом прошибает теоремы, словно баран новые ворота, и сам постоянно удивляется:

– Проник! Осознал! Покорнейше благодарим, ваши благородия. Трохи еще обеспокою. А вот старший инженер-механик - даст он заручку за меня или не даст?..

...В каюте старшего лейтенанта Федерсона - чисто, благонравно, пристойно. И не болтаются в рамочках фотографии голых скачущих девок (как, например, у мичмана Вальронда), нет - каюту механика украшают виды Везувия, водопада Ниагара; одинокий путник, что застигнут метелью в Швейцарских Альпах, уже замерзает, - бедняжка, смотреть на него жалко...

Сейчас Федерсон с помощью пинцета кормит двух противных хамелеонов, которых бережно содержит от самого Цейлона. Тараканов на "Аскольде" в избытке, и длинные языки зеленых безобразников жадно сглатывают хрустящую добычу.

Самого Харченки как будто и нет в каюте.

– Итак, мичман...
– Федерсон замечает только Носкова. Трюмный объясняет цель визита: школа подпрапорщиков, сын народа, Кронштадт... такие люди нужны флоту тоже...

– Зачем?
– произносит Федерсон, впервые поглядев на Харченку. Объясните, мичман, зачем?