Шрифт:
– Это еще что за новость?
– удивился Марушевский.
Ему доложили, что прибыла из Англии знаменитая Машка Бочкарева и уже создала отряд архангельских амазонок для борьбы с большевизмом. Марушевский понимал: чичиковщины было уже достаточно (просто удивительно, как англичане, неглупые люди, сами не сознавали того, что имеют дело с комиками из провинции).
От очередной глупости Марушевскому тоже захотелось сейчас и выпить и закусить; он просто осатанел от ярости:
– Эту стерву Машку... ко мне! Живо!
Ох, сколько мяса закатилось к нему в кабинет! Четыре креста на высокой груди не висели, а лежали - как на подносе. А из-за плеча доблестной Машки торчала голова пламенного любовника Джиашвили (вот уж кто хорошо устроился, так это он, бывший сотник конвоя).
– Сударыня, - вежливо произнес Марушевский, - объясните нам, пожалуйста, кто вам давал право носить штаны и погоны?
– Я - Бочкарева!
– был ответ.
– Хорошо, мадемуазель Бочкарева, но я еще раз спрашиваю вас: почему вы в штанах, черт побери?
– Я - Бочкарева!
– был ответ.
– Вы... мужчина?
– Нет... девушка.
Тогда Марушевский набросился на Джиашвили.
– А вы?
– спросил с ядом.
– На что существуете?
Джиашвили твердолобо отрапортовал:
– Адъютант командира героического ударного женского батальона смерти, бывший сотник конвоя его императорского...
– Стойте! Я не о том вас спрашиваю: вы... тоже девушка?
– Я мужчина, - сказал Джиашвили, посмотрев на Машку.
– Мужчина, - подтвердила она.
– Кру... хом! На фронт, рядовым, шагом... арш!
С мужчиной было покончено. Дело теперь за Машкой, которая вдруг завыла в голос, как деревенская баба (ее можно понять - всегда неприятно, когда разлучают с любовником).
– Вот теперь, - сказал Марушевский, - слыша ваш прелестный вой, я убедился, что вы действительно слабого пола... Князь Леонид, войдите сюда! (явился адъютант - князь Гагарин). Вы, - спросил его генерал, когда-нибудь видели такое чудо?
Через стеклышко монокля князь обозрел великолепные телеса.
– Симпампончик!
– сказал князь Леонид, не лишенный юмора.
– Вам когда-нибудь приходилось раздевать женщин?
– Еще бы! Но с тяжелоатлетами я дела не имел.
– Ничего. Что тонкие, что толстые - все раздеваются одинаково. Вот вам объект и - приступайте...
– Я - Бочкарева!!
– орала "ударница".
– Вы слышали, князь? Так, наверное, Бонапарт говорил о себе: "Я Наполеон!" Приведите ее в божеский вид, предопределенный для женщин матерью-природой.
Гагарин намотал на палец шнурок от монокля.
– Историческая личность в России, прошу вас проследовать со мною в отдельный кабинет, где мы пребудем наедине...
Машка Бочкарева - уже в юбке!
– сумела прорваться к Колчаку, благо армия адмирала была недалеко; там она, проклиная архангельскую диктатуру, снова надела штаны. Колчак был рядом: две армии тянулись и тянулись одна к другой, казалось временами, что еще немного, еще одно напряжение фронтов и сомкнутся руки Миллера и Колчака. Но... коснулись один другого только кончиками пальцев: пожатью рук помешала Шестая армия!
Архангельск переживал смятенные дни. Неспокойно было. Многие из числа интеллигенции и буржуазии, уже пройдя через "Ревизию М. С. Кедрова", примирились с Советской властью, когда грянула вдруг интервенция. Она застала их врасплох. Она усугубляла вину людей перед Советами, она отрывала многих навсегда от России. Теперь, снова запутавшись в паутине контрреволюции, эти люди видели исход в одном: бежать! И потому местная интеллигенция и буржуазия были кровно заинтересованы только в одном: обратить все, что поддавалось продаже, в иностранную валюту, чтобы обеспечить себя для жизни в эмиграции. В устойчивость белого режима никто не верил, царило полное равнодушие - и слева, и справа - к делам "правительства"...
И вдруг взбурлили предместья митингами, - юбилей!
Все выступления были большевистскими: говорили в эти дни товарищи Теснанов, Бечин, Цейтлин, Наволочный - и были тут же арестованы. Начался судебный процесс, весьма громкий, вершившийся по законам старой Российской империи.
– Сводка погоды, - доложил в эти дни Марушевский генералу Миллеру, просто отвратительная...
Миллер еще не совсем освоился с местными условиями.
– Но при чем здесь погода?
– спросил он, недоумевая.