Слишком много знал лейтенант Басалаго, чтобы его можно было оставить в Архангельске; потому-то он будет спасен. Вместе с ним отбудут в счастливое изгнание за океан красивая женщина с красивой девочкой. И там, вдали от родины, он сумеет наступить на жестокое сердце - он вырвет с кровью любовь для себя.

"Было время, - размышлял Басалаго, направляясь на "Минин", - и я покорил весь Мурман... Неужели же теперь не смогу покорить одинокую женщину с ребенком на руках?"

– О-о, это отчаяние!
– И он поднялся по сходне на ледокол.

* * *

В полном отчаянии "правительство спасения" стало искать преемников власти. Это был момент, когда власть хотели спихнуть кому угодно - хоть дворнику, хоть трубочисту...

Увы, добровольцев на это дело не находилась! Никто теперь в Архангельске не желал хоть один денек побыть министром!

Кажется, доля завидная? Был министром - это звучит весомо. Так и будешь до старости писать в анкетах: "был министром". Но вот как раз сейчас никто и не желал пачкать свою анкету...

Тогда эсер Борька Соколов предложил:

– Есть же люди, которые в славную годовщину "великой и бескровной" революции выступали с большевистскими речами? За это вы, Евгений Карлович, необоснованно закатали их на пятнадцать лет каторги... Помните такой грех за собою?

– Я же их недавно и освободил!
– надулся Миллер.

– Вот эти люди, - продолжал Соколов, - как настроенные пробольшевистски, ближе всего подходят к настоящей ситуации. Они работники профсоюзов, и потому власть в области следует передать профсоюзам...

– На этом и порешили: быть по сему - вся власть профсоюзам!

Профсоюзы Архангельска брали власть при условии, что никто из их состава не будет (по старинке) арестован Миллером, что они проведут в городе митинги с призывом к мирному поведению.

– А мы, кажется, уходим, - сознался Миллер.
– Это неудобно говорить, но обстоятельства сложились непредвиденные...

– Ваш уход меняет все дело, - ответили работники профсоюза.
– Тогда мы просим, чтобы главнокомандующим в городе оставался полковник Констанди, как самый авторитетный, в армии человек...

Евгений Карлович чуть не упал на колени перед полковником:

– Сергей Петрович... спасите!

– Кого?

– Правительство!

– Пошло оно к черту, это правительство.

– Армию, Сергей Петрович... армию спасите!

Констанди понял: его оставляют заложником.

– Ладно, - нервно ответил он.
– Я остаюсь...

...Буксирные ледоколы, отчаянно дымя, с грохотом обламывали звонкий панцирь вокруг бортов тяжелого, будто уснувшего "Кузьмы Минина". Рвались петарды, забитые в глубину льда сверлами, легкие трескучие взрывы освобождали винты и рули. Скоро "Минин" задымил, и вот он, качнувшись, уже окантован черной чистой водой. Никто ничего не знал толком. Все было тихо и мирно. Команде сказали: пойдут обколоть лед на запани Маймаксы и вернутся обратно.

По Архангельску, словно вымершему, ходили одинокие люди, в пивных они грелись, делясь шепотком:

– Седьмой полк, краса и гордость, сдался тоже...

– Красные уже в Емце, мой кум ездил с рыбой, так видел их!

– А где же наши бронепоезда? "Колчак"? "Деникин"?

– Э-э, вспомнил когда... У них - "Зенитка"!

– Зенитка? Это как понимать, Сидор Карпыч?

– Такой "Бепо" у красных, пришел из Питера, по названью своему "Зенитка". Три наших "Бепо" взял в плен, сам с ними сцепился буксами на Плесецкой, и теперь, люди сказывают, кила получилась - с версту длиной. Вот он и шпарит по Холмогорам...

– Неужто сдадут?

– Чего уж там! Почитай, давно сдали...

– Кубыть, сразу не повесят?
– опасались некоторые.

– Чека ихняя - ой, не приведи бог! Живьем жарит.

– Да нам-то кой хрен, Пантелеич, с Чеки ихней? Мы с тобой, друг сердешный, как ловили сельдя ране, так и ныне словим... Посуди сам: рази без нас большаки обойдутся? Да ни в жись! Где им! Мы же сельдя ловим...

* * *

Лейтенант Басалаго, одетый в полушубок с погонами флотского офицера, приехал в Немецкую слободу на извозчике. Поднялся по скрипучей лесенке на второй этаж чистенького домика с мезонином. Как хорошо пахло самоварной лучиной, как сквозило Русью, сладостной Русью, через гардины окошек - прямо в снег, прямо в блеск, прямо в изморозь... Хорошо! И стало печально: "Россия! Неужто же сказать тебе - прощай, и - навсегда прощай?" А за стеною стрекотала, как всегда, швейная машинка, и пела одинокая швея, которой никто никогда не видел.

Пела, плакала, убивалась:

Почто меня не любите,

Почто иных щадите,

Невесту юну губите,

Других с добра дарите?

На пороге комнаты Басалаго показал на часы:

– Княгиня! До отхода ледокола осталось совсем немного времени. А вы, я вижу, еще не начали собираться... За четверть часа до отплытия "Минин" даст условную сирену. Пора, пора!

Вадбольская сидела за столом в белой блузке, высокий воротник "медичи" подпирал ее пухлый, надменный подбородок. Она кормила девочку, размачивая в сладком чае зачерствевший имбирный пряник.