– Не дрейфь, - сказал.
– Убытку не будет, завертим дело... По улицам комендантские шагали врозь, неся оружие. К ним уже привыкли (с ними и сам Дилакторский не мог справиться), а разброд строя не привлекал внимания. От Шанхай-города к ним примкнула колонна пленных красноармейцев, и в руках блеснули автоматы, купленные на проклятой толкучке мурманской барахолки! Пять рублей - не деньги на Мурмане: а кому жаль пятерки на такое великое дело?..

– А вот теперь, - рассудил Песошников, - теперь стройся!

Строем развернулись на столовку, подошли колонной, а там посреди взбаламученных столов, уже митинговал Павлуха Безменов.

– Решайтесь!
– говорил он.
– Кто не верит - в окно посмотри. Вот комендантская команда - она с нами! Вот ваши товарищи красноармейцы - они с оружием тоже! Или сегодня же власть Советов на Мурмане, или... беги вслед за Миллером!

Его смяло напором тел - все полезли в двери.

– Постой, милок!
– орали.
– Чего ране молчали? Дай до барака досигать, там у меня все есть, что надо...

От бараков и от вагонов сыпали обратно, уже вооруженные.

Приказ "Схватить заговорщиков и уничтожить их путем утопления", - этот приказ еще оставался в силе... Ну и пусть!

– Пошли!

Тремя отрядами, подняв красные флаги, повстанцы взяли склады с оружием. Пошли щелкать выстрелы - сначала пробные. Себе на радость. Вроде играли! Навстречу им была брошена милиция Мурманска... Но уже заливались за сопками колокольцы пожарных машин: с крючьями и топорами пожарные спешили на выручку восставшим, и милиция сразу сдалась.

Кругами расходилось восстание - шире, шире, шире...

Славяно-Британский легион отстреливался, уходя в сопки на санях. В бой вступило ополчение ("крестики"). Палили с хохотом - как-то весело, и даже кровь на снегу, первая кровь, не страшила людей. Это настроение передавалось и белым солдатам: они высаживали пулю за пулей в небо, - мимо, мимо, мимо...

– Эй, - орали, - кончай трепаться... Чего делать-то нам?

– Подымай руки, паразит, будто сам не знаешь, что делать!

И руки поднялись... опять с хохотом.

Вот это было здорово!

* * *

Василий Васильевич Ермолаев затолкал за ворот мундира хрусткую салфетку, когда раздались первые выстрелы. Он к ним привык (на то и Мурманск, чтобы в нем стреляли) и спокойно почерпнул ложкой янтарную уху из свежей рыбы.

– Конечно, Борис Михайлович, - сказал он Брамсону, - женщины вносят слишком много осложнений в мужскую жизнь...

– А стреляют уже пачками, - заметил Брамсон, и его большое ухо, сиреневое от холода, было повернуто в сторону окна.

– Не обращайте внимания, - посоветовал генерал-губернатор, с аппетитом поглощая уху.
– Эти Эллен и Дилакторский, словно малые дети, всегда стреляют не вовремя...

Брамсон оставил ложку и, сказав:

– Прошу прощения...
– стремительно вышел.

Он вышел, даже не накинув пальто, огляделся и быстрыми шагами делового человека - прямо на борт парохода "Строитель". Здесь, кажется, было спокойно, и он вежливо попросил капитана:

– Милейший, добросьте-ка меня до Александровска...

Где-то там стреляли, где-то там осталась Матильда Ивановна (усатая Брамсиха, подло ему изменявшая), а впереди лежал фиорд, как всегда широкий, и - Александровск... Дальше, за Кильдинским плесом, следовал разгул океана - Европа!

Об этом знал и Ермолаев, оставшийся над тарелкой с ухой, которую он не доел. Эта уха была его последней в жизни...

– Алло!
– кричал он в трубку телефона.
– Это вы, поручик?

Эллен ответил ему.

– "Строитель" ушел с подлецом Брамсоном... только что!

– Как ушел? Куда? Только что сидел у меня за столом...

– Пробивайтесь с оружием в сторону "Ломоносова"!
– кричал Эллен.
– Я прикрою вас из окна "тридцатки" своими пулеметами!

– Где Дилакторский?

– Не знаю...

– Что происходит в Мурманске?

– Не знаю. Но, кажется, уже произошло...

– Да перестаньте!
– ответил Ермолаев и велел соединить себя береговым проводом с "Юрасовским".

Вот точный ответ военного дисциплинированного человека: