– Я забыл сказать, - заметил Брамсон.
– Вам для начала объявляется выговор приказом. Это вроде легкой закуски перед плотным обедом... За что? Ну, сообразите сами. Всего доброго?

Толстый карандаш треснул в руках инженера - пополам.

– Длинную очередь...
– сказал он в бешенстве.

А в середине дня вдруг подозрительно замолчал телеграф. Потом по городу и по флотилии заползали странные слухи о безвластии в стране. Никто ничего толком не знал. Взоры многих были прикованы к британским кораблям: может, оттуда придет какая-то весть? На английских крейсерах матросы, выстроясь на палубах, отчетливо и спокойно занимались гимнастикой, потом стреляли по мишеням дробинками и наконец дружно завели гимн...

В самой атмосфере этой тоскливой неизвестности было что-то напряженное, и Небольсин не выдержал: накинув шубу, он поспешно покинул контору. По рельсам главной колеи, считавшейся главным проспектом (и где вчера задавило мужа с женою), слонялись люди. Сбивались в кучки. Шептались. Расходились...

Небольсин шагнул в теплые сени британского консульства.

– Уилки!
– позвал он.

В просторной комнате барака, перед раскрытой пишущей машинкой, сидел молодой крепкозубьш Уилки.

– Что происходит?
– спросил его Небольсин.

Уилки долго смотрел в лицо инженера.

– Бедный Аркашки! Неужели ты ничего не знаешь?

– Кажется, что-то в мире произошло?..

Уилки нагнулся, подхватил с полу бутыль с виски.

– Выпьем!
– сказал (и пробка - хлоп!).
– Приказ об отстранении тебя и Ронека с дороги уже подписан Всеволожским.

Они выпили, и Уилки опять наполнил стаканы.

– Выпьем!
– сказал.
– Генерала Всеволожского уже не стало, и приказ его не имеет юридической силы...

Выпили. Спрашивается - почему бы и не выпить?..

– Дело в том, - вдруг признался Уилки, - что из Петрограда есть прямая связь с Лондоном. А из Лондона по дну океана бежит подводный кабель сюда, к нам{11}... Понял?

– Нет, не понял... Что же произошло?

Снова хлопнула пробка, а виски - буль, буль, буль.

– Судя по всему, - улыбнулся Уилки, - ты ничего не знаешь.

– Ничего не знаю, - согласился Небольсин. Два стакана жалобно звякнули.

– Вот уже несколько часов, - произнес Уилки серьезно, - Россия не имеет царя. Николай отрекся от престола. Сам и за своего сына Алексея. Престол перешел к великому князю Михаилу. Но он короны не принял... Тебе не плохо, славный Аркашки?

Небольсин после длительного молчания ответил ему - тихо:

– Нет, мне не плохо. Я никогда не был монархистом... А как относитесь к этому вы, англичане?

– Нам безразлично, - ответил Уилки, - есть царь в России или нету царя. Нам важно сейчас другое: чтобы Россия осталась верна договорам с нами и довела войну до конца. Итак, Аркашки, выпьем за победу над прусским милитаризмом! Русские хорошо дерутся. Но революционные армии дерутся еще храбрее. Пьем. Салют!

– Пьем, - ответил ему Небольсин.
– Салют так салют!

* * *

Самая мощная радиостанция Мурмана была на линкоре "Чесма". Сначала она приняла сигнал с брандвахтенной "Гориславы" - шесть немецких субмарин всплыли на Кильдинском плесе. Командир доносил, что может прочесть даже боевые номера на их рубках. По флотилии была объявлена готовность номер один: к бою! Три эскадренных миноносца - "Бесшумный", "Бесстрашный" и "Лейтенант Юрасовский", - отбрасывая назад буруны и клочья дыма, рванулись в океан. На мостике "Бесшумного" реяла, словно вымпел, рыжая борода князя Вяземского.

Миноносцы ушли, а вслед им, цепляясь за прогнутые ветром антенны, летела весть о свержении в стране самодержавия. Эта весть струилась по проводам, ее отбивала в ушах радистов пискотня морзянки, она - эта весть стучала в машинах.

Наконец заработал и телеграф: монархия свергнута.

В длинных лентах, смотанных с катушек аппаратов, в которых телеграфисты путались, будто в карнавальном серпантине, в каскадах тире и точек билось сейчас только одно, самое главное: революция... революция... революция!

Как же встретили на Мурмане эту Февральскую революцию?

А... никак!

Ну, выпили. Ну, закусили. Ну, поболтали... И все!

В соборе Николы Морского духовенство отслужило благодарственный молебен - по случаю счастливого водворения у власти господ Гучкова, Терещенко, Шингарева и Керенского. Зло сорвали только на городовых. Их так затюкали в Мурманске, что они просили уволить их по... "домашним обстоятельствам". Каперанг Коротков (вследствие уважительных причин) распорядился отпустить их на волю вольную, согласно статье No 88 "Устава о пенсиях". Взамен городовых создали милицию, которой никто не боялся. На серьезные драки вызывалась по тревоге пожарная команда с крючьями, чтобы этими крючьями растаскивать дерущихся, словно собак (и потому пожарных все боялись и уважали).