– Уж не сиятельные ли любезности уложили тебя и постель?
– сказал он шутя.

Анна Павловна ничего не отвечала.

Постояв еще немного в спальной, Мановский вышел, отобедал и потом, вытянувшись на диване в гостиной и подложив под голову жесткую кожаную подушку, начал дремать; но шум мужских шагов в зале заставил его проснуться.

Это был Савелий.

– Здорово, брат, - сказал хозяин, не поднимаясь с дивана и протягивая свою огромную руку гостю.

Мановский обходился с Савельем ласково, потому что часто нуждался в нем по хозяйству.

– Здравствуйте, - отвечал тот, садясь на ближайшее кресло.

– Что скажешь новенького?

– Вы говорили мне побывать у вас.

– Да, похимости [10] , брат, у меня на мельнице; черт ее знает что сделалось: не промалывает. Мои-то, дурачье, никак в толк взять не могут.

– Камни плохи?

– Новые: с полгода как купил. Посмотри, пожалуйста; сегодня некогда, а завтра.

– Мне до завтра нельзя остаться.

– Ну, полно, Савелий, погости, братец; скажи-ка лучше, здорова ли соседка твоя Клеопатра Николаевна?

– Я ее не видал. А ваша Анна Павловна?

– Больна, братец; должно быть, простудилась. Хилая она ведь такая.

– И очень больна?
– спросил Савелий.

– Да, лежит.

"Увижу ли я ее, - подумал Савелий, - придется ночевать. Авось, утром выйдет".

– Кто там?
– закричал Мановский, услышавши небольшой шум.

Вместо ответа в комнату вошел Иван Александрыч, бледный, на цыпочках, как бы удерживая дыхание.

– А, ваше сиятельство!
– сказал хозяин.
– Прошу покорнейше пожаловать. Сколько лет, сколько зим не видались.

Мановский был в очень добром расположении духа.

Но Иван Александрыч вместо ответа только кланялся.

– Что это вы такие пересовращенные? Уж не уехал ли ваш дядюшка?

– Никак нет-с. Его сиятельство еще долго проживут.

– Благодарение господу!.. Садитесь, батюшка Иван Александрыч.

Иван Александрыч сел.

– Расскажите-ка нам, что поделывает ваш сиятельнейший дядюшка, каково поживает, каково кушает?

– То есть каково здоровье его сиятельства?

– Да, хоть каково здоровье?

– Очень хорошо-с.

– Благодарение господу! Да сохранит он его на долгие дни.

Иван Александрыч переминался.

– Я имею вам, Михайло Егорыч, нечто сказать, - проговорил он нетвердым голосом.

– Мне?.. А что бы такое?..

– Я могу сказать только один на один.

– Странно!.. Уж не хотите ли у меня для дядюшки попросить денег взаймы? Вперед говорю: не дам.

– У его сиятельства у самих денег целые горы.

– Так что бы такое это было?

– При людях не могу, Михайло Егорыч, ей-богу, не могу...

– При людях не можете?.. Делать нечего... выдь, брат Савелий, пройди к жене в спальню... Знаешь, где?

– Знаю, - сказал Савелий, обрадованный случаем повидаться с Анной Павловной, и вышел.

– Ну, говорите, - сказал Мановский.

Иван Александрыч медлил; лицо его было бледно, руки и ноги дрожали.

– Да что это с вами?
– спросил Задор-Мановский, видя смущение его.

– Михайло Егорыч, - начал, наконец, дрожащим голосом Иван Александрыч, - я дворянин; не богатый, но дворянин; понимаете, в душе дворянин!

– Черт вас знает, что у вас там в душе?
– сказал Мановский, которого начинали бесить загадочные речи соседа.

– В душе у меня сердце, Михайло Егорыч, - продолжал тот.
– Я дворянин... мне горько, когда другого дворянина обижают.

– Что за околесица: дворянин... дворянина обижают!.. Да что вы такое городите?

– Михайло Егорыч! Вы не знаете, а вас обижают.

– Меня обижают? Кто меня обижает?

– Валерьян Александрыч Эльчанинов, - отвечал Иван Александрыч.

– Эльчанинов... Да вам кой черт на бересте это написал?
– сказал, покрасневши, Мановский, думая, что Иван Александрыч хочет говорить про происшествие у вдовы.

– Я сам видел, Михайло Егорыч.

– Сами видели... да где же и что вы видели?

– Видел их вместе.

– Где вместе?

– Здесь, в поле, и, кажется, целовались.

При последних словах досада и беспокойство показались на лице Мановского.

– Да по кой черт в поле-то они сюда зашли?
– спросил он.