Та как бы старательнейшим образом продолжала работу свою.

– Я хотел бы вас спросить...
– заговорил князь, по-прежнему не глядя на Елену, - о том презрении, которое вы так беспощадно высказали мне в прошлый раз: что, оно постоянно вам присуще?..
– И князь не продолжал далее.

Елена поняла всю серьезность и щекотливость этого вопроса.

– А если бы я питала такое презрение к тебе, то как ты думаешь, я оставалась бы с тобой хоть в каких-нибудь человеческих отношениях, а не только в тех, в каких я нахожусь теперь?
– спросила она его в свою очередь.

– Не успела еще прервать их, - отвечал князь, грустно усмехнувшись. Ты сама говорила, что прежде иначе меня понимала.

– Долго что-то очень собираюсь прервать их... Ты не со вчерашнего дня страдаешь и мучишься о супруге твоей и почти пламенную любовь выражаешь к ней в моем присутствии. Кремень - так и тот, я думаю, может лопнуть при этом от ревности.

Князь опять грустно усмехнулся.

– Ревность не заставляет же нас высказывать презрение к тому человеку, которого мы ревнуем, - проговорил он.

– Но в минуты ревности я, может быть, тебя и презираю, - я не скрою того!.. Может быть, даже убить бы тебя желала, чего я в спокойном состоянии, как сам ты, конечно, уверен, не желаю...

Елена на этот раз хотела успокоить князя и разубедить его в том, что высказала ему в порыве досады, хотя в глубине души и сознавала почти справедливость всего того, что тогда говорила.

– А что, как ты думаешь, если бы я все твои выходки по случаю супруги встречала равнодушно, как это для тебя - лучше или хуже бы было?
– спросила она.

– По крайней мере, покойней бы было, - возразил князь.

– А, покойней... Ну, того мужчину нельзя поздравить с большим уважением от женщины, если она какие-нибудь пошлости и малодушие его встречает равнодушно, - тут уж настоящее презрение, и не на словах только, а на самом деле; а когда сердятся, так это еще ничего, - значит, любят и ценят! проговорила Елена.

Князь, с своей стороны, тоже при этом невольно подумал, что если бы Елена в самом деле питала к нему такое презрение, то зачем же бы она стала насиловать себя и не бросила его совершенно. Не из-за куска же хлеба делает она это: зная Елену, князь никак не мог допустить того.

– Ну, не извольте дуться, извольте быть веселым!
– проговорила она, вставая с своего места и садясь князю на колени.
– Говорят вам, улыбнитесь!
– продолжала она, целуя и теребя его за подбородок.

Князь, наконец, слегка улыбнулся.

– Будет уж, довольно оплакивать супругу!..
– не утерпела Елена и еще раз его кольнула.
– Говорят, она едет за границу?
– прибавила она.

– Едет.

– А когда?

– Дня через три.

– И Миклаков тоже едет?

– И он едет.

– Но чем же они жить будут за границей?

– У Миклакова свое есть, а княгине я отдал третью часть моего состояния, - отвечал князь.

– Ну вот, душка, merci за это, отлично ты это сделал!
– проговорила Елена и опять начала целовать князя.
– Знаешь что, - продолжала она потом каким-то даже заискивающим голосом, - мне бы ужасно хотелось проститься с княгиней.

– Это зачем?
– спросил князь почти с удивлением.

– Так, мне хочется сказать ей на дорогу несколько моих добрых пожеланий!.. Но дело в том: если мне ехать к вам, то княгиня, конечно, меня не примет.

– Вероятно!
– подтвердил князь.

– И потому нельзя ли мне просто ехать на железную дорогу, - продолжала Елена опять тем же заискивающим голосом, - и там проститься с княгиней?

Князь молчал, но по лицу его заметно было, что такое намерение Елены ему вовсе не нравилось.

– Ведь ты поедешь провожать ее?
– присовокупила между тем Елена.

– Может быть!
– отвечал протяжно князь.

– В таком случае мы поедем с тобой вместе.

– Но я думал было поехать ее провожать из дому, да и ловко ли нам вместе с тобой туда приехать?
– возразил на это князь.

– Напротив, тебе одному ехать, по-моему, неловко!
– воскликнула Елена.

– Почему неловко?
– спросил князь.

– Потому что супруга твоя уезжает с обожателем своим, и ты чувствительнейшим образом приедешь провожать ее один; а когда ты приедешь со мной, так скажут только, что оба вы играете в ровную!

– И то дело!
– согласился, усмехнувшись, князь.

* * *

В день отъезда княгини Григоровой к дебаркадеру Николаевской железной дороги подъехала карета, запряженная щегольской парою кровных вороных лошадей. Из кареты этой вышли очень полная дама и довольно худощавый мужчина. Это были Анна Юрьевна и барон. Анна Юрьевна за последнее время не только что еще более пополнела, но как-то даже расплылась.