Шрифт:
– Я бы желал лучше совсем забыть этот обед!
– проговорил он.
– Какой это обед?
– полюбопытствовала Анна Юрьевна, пришедшая в совершенно блаженное состояние от скушанного супу.
– Господин Жуквич знает, какой...
– ответил князь.
За супом следовали превосходные бараньи котлеты, обложенные трюфелями, так что Анна Юрьевна почти в раж пришла.
– Ou prenez vous ces delicatesses! [157]– воскликнула она. Здесь на вес золота нельзя добыть хоть сколько-нибудь сносной баранины.
157
Где вы берете эти деликатесы? (франц.).
– А я добыл!..
– произнес с лукавством князь.
– Я только в Париже такие котлеты и едала, только в одном Париже! обратилась Анна Юрьевна уже к Жуквичу.
– В Брюсселе еще есть первоклассная баранина!
– заметил ей тот с почтением.
– Oui!.. C'est vrai!.. [158] Да!
– согласилась с ним Анна Юрьевна, благосклонно улыбаясь при этом Жуквичу.
– Вином, кузина, тоже прошу не брезговать: бургондское у меня недурное!
– отнесся князь к Анне Юрьевне, наливая ей целый стакан.
158
Да! Это верно! (франц.).
Она попробовала сначала, а потом и выпила весь стакан.
– Лучше моего - знаешь?.. Гораздо лучше!.. Налей мне еще!
– говорила Анна Юрьевна.
Князь налил ей еще стакан.
Барон при этом взмахнул глазами на Анну Юрьевну и сейчас их потом снова опустил в тарелку.
Князь между тем стал угощать Жуквича.
– Что вы не пьете!
– сказал он, наливая ему стакан.
– О, благодарю вас!
– произнес тот как бы с чувством живейшей благодарности.
Николя Оглоблин, совершенно забытый хозяином, сначала попробовал было любезничать с Еленой.
– Скажите, вы гуляете по утрам на Кузнецком?
– спросил он ее.
– Нет, не гуляю!
– отвечала она ему сухо.
– Гулять для здоровья даже нужно, - продолжал молодой человек.
– Зачем же я пойду для этого на Кузнецкий?.. Я вот тут ближе могу гулять, на бульваре.
– На Кузнецком более приятные впечатления для дам!.. Модные вещи... модные наряды - все это ласкает глаза!
– Но не настолько, чтоб идти за такую даль, - проговорила Елена.
– Да, виноват!
– воскликнул вдруг Николя (он вспомнил, что Елена была нигилистка, а потому непременно должна была быть замарашкой и нарядов не любить).
– Может быть, вы наряды не цените и презираете?
– произнес он с некоторым даже глубокомыслием.
– Напротив, я очень люблю наряды!
– отвечала Елена.
Николя при этом осмотрел весь ее туалет и увидел, что она была прекрасно одета.
– Вас не поймешь, ей-богу!
– сказал он, как бы за что-то уже и обидевшись.
– Что такое во мне непонятного?
– возразила ему, смеясь, Елена.
– Так, много непонятного!
– продолжал Николя тем же недовольным тоном.
Он очень хорошо понимал, что ему с такой умной и ученой госпожой не сговорить, а потому замолчал и, для развлечения себя, принялся пить вино; но так как знаменитого бургондского около него не было, то Николя начал продовольствовать себя добрым портвейном и таким образом к концу обеда нализался порядочно. Слыхав от кого-то, что англичане всегда греются у каминов после обеда, он, когда тут же в столовой уселись пить кофе, не преминул стать к камину задом и весьма нецеремонно раздвинул фалды у своей визитки. В противоположность ему, Жуквич вел себя в высшей степени скромно и прилично; поместившись на одном из кресел, он первоначально довольно односложно отвечал на расспросы Анны Юрьевны, с которыми она относилась к нему, а потом, разговорившись, завел, между прочим, речь об Ирландии, рассказал всю печальную зависимость этой страны от Англии [52] , все ее патриотические попытки к самостоятельности, рассказал подробно историю фениев [53] , трагическую участь некоторых из них, так что Анна Юрьевна даже прослезилась. Елена слушала его с серьёзным и чрезвычайно внимательным выражением в лице; даже барон уставил пристальный взгляд на Жуквича, и только князь слушал его с какой-то недоверчивой полуулыбкой, потом Николя Оглоблин, который взирал на Жуквича почти с презрением и ожидал только случая оспорить его, уничтожить, втоптать в грязь. Князь заметил это и явно с умыслом постарался открыть ему для этого свободное поприще.
– Вы, monsieur Жуквич, так прекрасно рассказываете об Европе и о заграничной жизни вообще, - начал он, - но вот рекомендую вам господина Оглоблина, у которого тоже будет со временем тысяч полтораста годового доходу...
– Ну, нет, меньше!
– перебил его Николя с скромным самодовольством.
– Нет, не меньше!
– возразил ему князь.
– И, вообразите, он ни разу еще не был за границей и говорит, что это дорого для него!
Николя при этом страшно покраснел, он не ездил за границу чисто по страху, - из сознания, что, по его глупости, там, пожалуй, как-нибудь его совсем оберут.
– Я вовсе не потому не еду за границу, вовсе не потому!
– принялся он отшлепывать своим язычищем.
– А почему же?
– спросил его князь, заранее почти знавший его ответ.
– А потому-с, что я русский человек!
– отвечал Николя.
– Я не хочу русских денег мотать за границею!
– Но для этого ж так немного надобно денег, что это, конечно, никакого убытка не может сделать России, - осмелился ему заметить Жуквич.
Николя яростно остервенился на него за это.
– Нет-с, извините!
– почти закричал он на всю комнату.
– Я буду думать - небольшие деньги!.. Другой!.. Сколько теперь наших богатых людей живет за границей, мотают наши деньги и сами ничего не делают!..
Николя, по преимуществу, потому так определенно и смело об этом предмете выражался, что накануне только перед тем слушал такое именно рассуждение одного пожилого господина.
– И все-таки ж от этого очень немного пропадает русских денег и русского труда!
– осмелился ему еще раз возразить Жуквич.
– Нет-с, много!
– орал на это Николя.
– Мы, позвольте вам сказать, не польские магнаты, чтобы нам зорить и продавать наше отечество.
Жуквич взмахнул глазами на Николя.