Шрифт:
– Убирайтесь назад, не вовремя приехали!
– крикнула было та ему на первых порах.
– Ну, что делать!
– сказал Елпидифор Мартыныч, несколько сконфуженный таким приемом, и сбирался было отправиться в обратную, но Анна Юрьевна, увидав на нем его уморительную шинель на какой-то клетчатой подкладке и почему-то с стоячим воротником, его измятую и порыжелую шляпу и, наконец, его кислую и недовольную физиономию, не вытерпела и возымела другое намерение.
– Елпидифор Мартыныч, садитесь со мной и поедемте кататься. Ну, слезайте же поскорее с вашей пролетки!
– приказывала она ему, усевшись сама в свой кабриолет.
Елпидифор Мартыныч повел глазами на сердито стоящего коня Анны Юрьевны, ослушаться, однако, не смел и, сказав своему кучеру, чтобы он ехал за ними, неуклюже и робко полез в довольно высокий кабриолет. Грум слегка при этом подсадил его, и только что Елпидифор Мартыныч уселся, и уселся весьма неловко, на левой стороне, к чему совершенно не привык, и не всем даже телом своим, - как Анна Юрьевна ударила вожжами по рысаку, и они понеслись по колеистой и неровной дороге. С Елпидифора Мартыныча сейчас же слетела шляпа; шинель на клетчатой подкладке распахнулась и готова была попасть в колеса, сам он начал хвататься то за кабриолет, то даже за Анну Юрьевну.
– Матушка, матушка, Анна Юрьевна... потише... убьете... ей-богу, убьете!
– кричал он почти благим матом, но Анна Юрьевна не унималась и гнала лошадь.
Рысак, вытянув голову и слегка только пофыркивая, все сильнее и сильнее забирал.
– Господи!.. Господи!
– продолжал кричать Елпидифор Мартыныч и стремился было сцапать у Анны Юрьевны вожжи, чтобы остановить лошадь.
– Не смейте этого делать!
– прикрикнула та на него и еще сильнее ударила вожжами по рысаку.
Елпидифор Мартыныч начал уже читать предсмертную молитву; но в это время с парика его пахнуло на Анну Юрьевну запахом помады; она этого никак не вынесла и сразу же остановила рысака своего.
– Ступайте вон! С вами невозможно так близко сидеть, - сказала она ему.
Елпидифор Мартыныч, нисколько этим не обиженный, напротив, обрадованный, сейчас же слез, а Анна Юрьевна, посадив вместо него своего грума, ехавшего за ними в экипаже доктора, снова помчалась и через минуту совсем скрылась из глаз.
– Эка кобыла ногайская!.. Эка кобыла бешеная!
– говорил Елпидифор Мартыныч, обтирая грязь и сало, приставшие от колес к его глупой шинели.
– У них-с не кобыла это, а мерин!
– заметил ему кучер его.
– Я не об лошади говорю, а об барыне!
– возразил ему с досадой Елпидифор Мартыныч.
– Д-да! Об барыне!
– сказал, усмехнувшись, кучер.
IX
В этот же самый день князь ехал с другом своим бароном в Москву осматривать ее древности, а потом обедать в Троицкий трактир. Елена на этот раз с охотой отпустила его от себя, так как все, что он делал для мысли или для какой-нибудь образовательной цели, она всегда с удовольствием разрешала ему; а тут он ехал просвещать своего друга историческими древностями.
День был превосходнейший. Барон решительно наслаждался и природой, и самим собой, и быстрой ездой в прекрасном экипаже; но князь, напротив, вследствие утреннего разговора с женой, был в каком-то раздраженно-насмешливом расположении духа. Когда они, наконец, приехали в Москву, в Кремль, то барон всеми редкостями кремлевскими начал восхищаться довольно странно.
– Как это мило!
– почему-то произнес он, останавливаясь перед царь-колоколом.
– Что же тут милого?
– спросил его князь удивленным голосом.
– То есть интересно, хотел я сказать, - поправился барон и перед царь-пушкой постарался уже выразиться точнее.
– C'est magnifique! [113]– проговорил он, надевая пенсне и через них осматривая пушку.
– Magnifique еще какой-то выдумал!
– сказал князь, покачав головой.
– Ах, кстати: я, не помню, где-то читал, - продолжал барон, прищуривая глаза свои, - что в Москве есть царь-пушка, из которой никогда не стреляли, царь-колокол, в который никогда не звонили, и кто-то еще, какой-то государственный человек, никогда нигде не служивший.
113
Это великолепно! (франц.).
– Ты это у Герцена читал, - сказал ему князь.
– Так, так!.. Да, да!
– подтвердил с удовольствием барон.
– Этот Герцен ужасно какой господин остроумный, - присовокупил он.
– Он и побольше, чем остроумный, - заметил каким-то суровым голосом князь.
– Конечно, конечно!
– согласился и с этим барон.
В Оружейную палату князь повел его мимо Красного крыльца и соборов.
Барон заглянул в дверь Успенского собора и проговорил: "Святыня русская!" Перед вновь вызолоченными главами Спаса-на-Бору он снял даже шляпу и перекрестился; затем, выйдя на набережную и окинув взором открывшееся Замоскворечье, воскликнул: "Вот она, матушка Москва!"