Все эти казенные и стереотипные фразы барона князь едва в состоянии был выслушивать.

Всходя по лестнице Оружейной палаты, барон сказал, показывая глазами на висевшие по бокам картины: "Какая славная кисть!"

– Прескверная!
– повторил за ним князь.

– Ого, сколько ружей!
– воскликнул барон, войдя уже в первую залу со входа.

– Много, - повторил за ним князь.

В комнате с серебряной посудой барон начал восхищаться несколько поискреннее.

– Отличные сюжеты, замечательные!
– говорил он, осматривая в пенсне вещи и закинув при этом несколько голову назад. Наконец, к одному из блюд он наклонился и произнес, как бы прочитывая надпись: "Блюдо"!

– Что ж "Блюдо"? Читай дальше, - сказал князь, стоявший сзади барона и насмешливо смотревший на него.

– "Блюдо"!
– повторил барон, но дальше решительно ничего не мог прочитать.

– Э, да ты, брат, по-славянски-то совсем не умеешь читать!
– подхватил князь.

– Да, то есть так себе... Плохо, конечно!..
– отвечал как-то уклончиво барон и поспешил перейти в другое отделение, где хранились короны и одежды царские.

– Это архиерейские одежды?
– спросил барон, останавливаясь перед первым шкафом.

– Нет, это одежды царей, - отвечал протяжно сопровождавший его чиновник, - архиерейские одежды в ризницах.

– Те в ризницах?
– почему-то переспросил с любопытством барон.

– В ризницах, - повторил ему еще раз чиновник.

Что касается до драгоценных камней, то барон, по-видимому, знал в них толк.

– Это очень дорогая вещь, - сказал он, показывая на огромный рубин в короне Анны Иоанновны [26] .

– Да-с, - повторил чиновник.

– Этакая прелесть, чудо что такое!
– произносил барон с разгоревшимися уже глазами, стоя перед другой короной и смотря на огромные изумрудные каменья. Но что привело его в неописанный восторг, так это бриллианты в шпаге, поднесенной Парижем в 14-м году Остен-Сакену [27] .

– Восемь штук таких бриллиантов!.. Восемь штук!
– восклицал барон. Какая грань, какая вода отличная!
– продолжал он с каким-то даже умилением, и в этом случае в нем, может быть, даже кровь сказывалась, так как предание говорило, что не дальше как дед родной барона был ювелир и торговал на Гороховой, в небольшой лавочке, золотыми вещами.

После бриллиантов барон обратил некоторое внимание на старинные экипажи, которые его поразили своею курьезностию.

– Что это за безобразие, что это за ужас!
– говорил он, пожимая плечами.

– Покажи и тебя через десять лет в твоем пиджаке, - и ты покажешься ужасом и безобразием, - заметил ему князь.

– Тут не в том дело! Они сложны, огромны, но комфорта в них все-таки нет, - возразил барон.

– Никак не меньше нынешнего: попробуй, сядь, - сказал ему князь, явно желая подшутить над приятелем.

– Гораздо меньше!
– воскликнул барон и в самом деле хотел было сесть, но чиновник не пустил его.

– Нет-с, этого нельзя, - сказал он ему не совсем, впрочем, смелым голосом.

– Жаль!
– произнес барон и пошел дальше.

Когда они, наконец, стали совсем выходить, чиновник обратился к князю, которого он немножко знал, и спросил его почти на ухо:

– Кто это с вами, министр, что ли, какой?

Барон очень уж важен показался ему по виду своему.

– Нет, барон один, - отвечал ему с улыбкой и не без умысла князь.

– Ах, он ягель немецкий, трава болотная!
– зашипел, заругался чиновник.
– Недаром меня так претило от него!

Почтенный смотритель древностей был страшный русак и полагал, что все несчастья в мире происходят оттого, что немцы на свете существуют.

В Троицком трактире барон был поставлен другом своим почти в опасное для жизни положение: прежде всего была спрошена ботвинья со льдом; барон страшно жаждал этого блюда и боялся; однако, начал его есть и с каждым куском ощущал блаженство и страх; потом князь хотел закатить ему двухдневалых щей, но те барон попробовал и решительно не мог есть.

– Ах, ты, габерсупник [28] !
– сказал ему почти с презрением князь.

– Почему же габерсупник?
– возразил барон, как бы даже обидевшись таким названием.

Вина за обедом было выпито достаточное количество, так что барон сильно захмелел, а князь отчасти, в каковом виде они и отправились домой.

– Это Сухарева башня?
– говорил барон не совсем даже твердым языком и устремляя свои мутные глаза на Сухареву башню.

– Сухарева!
– отвечал ему прежним же насмешливым тоном князь.

– Ее Брюс [29] построил?
– продолжал барон надменнейшим и наглейшим образом.

– И не думал!
– возразил ему серьезно князь.