– Сплетничайте, если вам так этого хочется!..
– отвечал князь; овладевшая им досада все еще не оставляла его.

– И какой же мы теперь, - продолжал Миклаков, - из всего этого извлечем урок и какое предпримем решение, дабы овцы были целы и волки сыты? Вам голос первой в этом случае, Елена Николаевна.

– Я тут так близко заинтересована, что никак не могу быть судьей и, конечно, решу пристрастно!
– отвечала та.

– И я уж, конечно!
– подхватил князь.

– Значит, вы одни и решайте; вы и будьте только нашим судьей!
– сказала Елена Миклакову.

– Быть вашим судьей!..
– повторил тот хоть и комически, но не без некоторого, кажется, чувства самодовольства.
– Прежде всего-с я желал бы знать, что признает ли, например, Елена Николаевна некоторое нравственное право за мотивами, побуждающими князя известным образом действовать и чувствовать?

– Признаю отчасти, хотя нахожу, что мотивы эти весьма невысокого сорта.

– Но все-таки, как бы то ни было, вы не будете, значит, огорчаться, если он совершит когда-нибудь опять подобную выходку?

– Огорчаться буду, но менее, конечно!
– произнесла Елена, взглянув при этом с любовью на князя.

– Теперь-с к вам обращаю мое слово, - отнесся Миклаков к князю. Будете ли вы в такой мере позволять себе выходить из себя?

– Я не знаю этого!
– возразил князь.

– Не знаете того!
– повторил Миклаков.
– Хорошо и то, по крайней мере, что откровенно сказано!.. Теперь, значит, остается внушить княгине, что, ежели она в самом деле любит этого господина, в чем я, признаться сказать, сильно сомневаюсь...

– И я совершенно в этом сомневаюсь!
– подтвердила Елена.

– Но положим, что любит, то все-таки должна делать это несколько посекретнее и не кидать этим беспрестанно в глаза мужу. Все такого рода уступки будут, конечно, несколько тяжелы для всех вас и заставят вас иногда не совсем искренно и откровенно поступать и говорить, но каждый должен в то же время утешать себя тем, что он это делает для спокойствия другого... Dixi! [120]– заключил Миклаков.

– Но кто же, однако, княгине передаст предназначенное для нее наставление?
– спросила Елена.

– Конечно, уж не я!
– отвечал Миклаков.
– Потому что я двух слов почти с ней не говаривал... Всего приличнее, я полагаю, внушить ей это князю.

– Ему-то, ему; но осмелится ли еще он?
– заметила ядовито Елена.

Князь ничего на это не произнес и даже такое имел выражение лица, как будто бы не про него это говорили.

– Все, значит, поэтому кончено!
– воскликнул Миклаков и взялся было за шляпу, чтобы отправиться в Москву, но в это время проворно вошла в комнату Елизавета Петровна.

– Ни-ни-ни! Не пущу без ужина!
– воскликнула она, растопыривая перед ним руки.

– Да ведь поздно: я пешком пойду! Темь такая, что, пожалуй, с кого-нибудь и шинель снимешь!
– проговорил Миклаков.

– Вы же снимете!
– воскликнула Елена.

– А вы как думаете!
– отвечал Миклаков.
– Я принадлежу к такого рода счастливцам, которые с других только могут стаскивать что-нибудь, а с меня никто ничего!

– Чтобы предохранить вас от этого преступления, мы вас в экипаже проводим, - сказал князь.
– Потрудись, моя милая, сходить и сказать, чтобы коляска моя сюда приехала!
– обратился он к Марфуше.

Та побежала исполнить его приказание.

– В коляске меня проводите? Это недурно!
– произнес Миклаков снова комически и снова не без оттенка самодовольства.

Ужином Елизавета Петровна угостила на славу: она своими руками сделала отличнейший бифштекс и цыплят под соусом, но до всего этого ни князь, ни Елена почти не дотронулись; зато Миклаков страшно много съел и выпил все вино, какое только было подано.

– Ужин для меня, - толковал он своим собеседникам, - самая приятная вещь, так как человек, покончив всякого рода сношения с себе подобными, делается, наконец, полным распорядителем самого себя, своих мыслей и своих чувств.

Язык, при этих словах, у Миклакова начинал уж немного заплетаться. Когда же он сел в княжеский фаэтон, чтобы ехать в Москву, то как-то необыкновенно молодцевато надел на голову свою кожаную фуражку.

– Хорошо быть умным человеком: ни за что ни про что катают тебя князья в своих экипажах!..
– говорил он вслух и кивая в это время, в знак прощания, князю головою: выпивши, Миклаков обыкновенно делался откровеннее, чем он был в нормальном своем состоянии!