– Не стоит волноваться, – попытался он утешить меня, по-прежнему никак ко мне не обращаясь, и я вдруг с острым любопытством подумала о том, как же они называют меня, девушку без имени, между собой, – ничего такого не произошло.

– Ничего такого, что не могло бы подождать до утра? – настаивала я.

– Ничего страшного, – стушевавшись, уточнил Павлик.

– Не стоит ей ничего объяснять, – решительно прерывая наши пререкания, сказала Стерва. – Время, время, мальчик мой. Никаких проколов быть не должно.

– Это связано с моим ребенком? – Я почувствовала неизвестный мне доселе панический страх и даже попыталась прикрыть рукой живот.

Мой вопрос произвел эффект разорвавшейся бомбы, Лица у всех троих вытянулись, исказились и застыли, – как африканские ритуальные маски. Мужчина даже вытащил трубку изо рта и еще пристальнее посмотрел на меня: теперь к бесстыдству присоединилось выражение плохо скрытого разочарования.

– Шит, – тихо выругалась Стерва, выразительно глядя на Павлика.

И снова я узнала это слово – «дерьмо» – на том самом развязном английском, на котором убили Кеннеди…

– Что-то с ребенком? – настойчиво повторила я. – Почему меня привезли в операционную?

Никто не отвечал. Секунды складывались в минуты, а в комнате висела гнетущая тишина. Первой пришла в себя женщина. Она подошла ко мне и участливо коснулась плеча.

– Давайте отложим тягостные объяснения до утра.

– Нет, – упрямо настаивала я, – давайте объяснимся сейчас.

– Хорошо. Последние показания обследований малоутешительны. Необходимо срочное хирургическое вмешательство.

– Это связано с ребенком?

– Лара! – не выдержав, перебил женщину Павлик. – Лара, не стоит…

Но, кажется, меня больше не занимали ни холеная стерва Лара, ни анестезиолог Павлик. Я не отрываясь смотрела на мужчину. В его лице, не слишком выразительном, но запоминающемся, была какая-то скрытая, враждебная мне сила. Его бесстрастные глаза всасывали меня, как две воронки, а легкая ухмылка, разрезающая губы – неровно, как тупой нож консервную банку, – лишала остатков сил.

– Не стоит беспокоиться, дорогая, – очень тихим голосом сказал он. – Верьте нам, все будет хорошо. Вы верите?

Я ничего не ответила. Не смогла ответить. Лицо мужчины дробилось за клубами сизого дыма, но теперь оно странно приблизилось ко мне, я даже могла различить маленькие колючие точки зрачков и несколько крупных оспин на правой щеке.

То ли от этих оспин, то ли от дыма – слишком ароматного, слишком приторного – я снова почувствовала приступ дурноты.

– Вы можете не курить? – слабым голосом попросила я.

Мужчина улыбнулся кончиками губ и аккуратно положил трубку в карман.

– Все будет хорошо, – снова повторил он. – Вы верите?

– Владлен, – обратилась к нему женщина. Все это время она тоже внимательно смотрела на меня. – Владлен, ей действительно плохо…

– Ничего страшного, – успокоил Владлен. Он подошел ко мне. С его приближением дурнота стала невыносимой. Я прижала руку к горлу.

– Давайте, коллеги, – сказал он, – не будем терять время.

Его глаза парили надо мной, складывались в холодный мозаичный узор, завораживали.

– Если все готово, – спокойно сказал Владлен, глядя только на меня, – приступим.

…Все, что произошло потом, почти не отложилось в моей памяти. Много раз я пыталась восстановить картину происшедшего, но ничего не получалось. Свет операционных ламп сливался с холодным, нестерпимым блеском глаз Владлена, колол меня пустыми проемами зрачков… Павлик надел мне маску, и я почувствовала странное облегчение. А перед тем, как провалиться в небытие, услышала отличный джаз. Я не знала, к чему это относится, – звуки были сильными и настойчивыми.

Майлз Дэвис.

Меня не удивило то, что я узнала Майлза Дэвиса по первым аккордам (продвинутая девочка, ничего не скажешь, из всех музыкальных недоразумений предпочитаю джаз), меня удивило его настойчивое присутствие в операционной.

Кому из троих может нравиться джаз?.. Кажется, мой уставший от беспамятства в предыдущие два месяца организм все еще сопротивляется наркозу…

Черный Майлз Дэвис торжествовал над всем остальным бледным миром.

И это было последним, что я услышала. Если не считать обрывка разговора между Владленом и Ларой, сразу же растворившегося в музыке:

– Твоя страсть к музыкальному сопровождению нас погубит, Владлен, – сказала Лара, деловито занимаясь моим обмякшим телом, которое никак не хотело идти на поводу анестезиолога и всех его профессиональных штучек. Вот только они этого не знали. – И твоя дурацкая жадность тоже. Не стоило нам светиться…