– Вставай! – властно приказал Илья. От его гуттаперчевой иронической благостности не осталось и следа. – Вставай, сука!

Голова кружилась. Подняться я не могла. Витек ухватил меня за подмышки и снова усадил на стул.

– Думаю, маленькая встряска пошла тебе на пользу. Где бумаги?

– Не знаю, – упрямо повторила я. Я почувствовала такую ярость, такую глухую ненависть к этому лощеному убийце, что не сказала бы о бумагах, даже если бы знала.

– Повторим, – Илья попытался взять себя в руки. – Давай, Витек!

И снова громила-телохранитель ударил меня рукояткой пистолета. И снова мой рот наполнился кровью. Если так будет продолжаться дальше, через полчаса от моей челюсти ничего не останется…

Как же все-таки хорошо укладывают паркет в этих квартирах с евроремонтом!.. Я лежала на полу и тупо думала о том, кто будет ходить по этому паркету через несколько дней. Может быть, голые мужские обветренные пятки, которые обязательно принесут гладким женским пяткам кофе в постель. Может быть, ножки ребенка, который будет возиться на полу с плюшевой сороконожкой… Во всяком случае, они никогда не узнают, что здесь забили насмерть бывшую валютную проститутку, фартовую шлюху, так не вовремя вышедшую из комы.

– Подними эту тварь, Витек. Отдохнет на том свете, – голос Ильи отскакивал от моей пустой, раскалывающейся от боли головы.

Витек снова приподнял меня и снова усадил на стул. Но сидеть я уже не могла. Я все время заваливалась на бок. Витьку пришлось меня поддержать за ломающуюся спину.

– Слушай, дорогуша, – кресло под Ильей мерно поскрипывало. – Вычислить твоего идиота-подельника, этого Эрика, не составило труда – ты слишком плохо его выдрессировала. Найти гребаного хирурга-пластика – тоже; немец засветился там один раз – и этого оказалось достаточно. Но мы следили за твоим альфонсом столько времени вовсе не за тем, чтобы ты сейчас молчала, как Олег Кошевой на допросе. Мы и так потеряли два месяца. А это стоит очень дорого. И если люди, которые стоят за мной, не получат бумаг, боюсь, мне тоже придется сделать пластическую операцию и распрощаться со своим казино. А я очень люблю свою работу. Так что ты сейчас мне все расскажешь, иначе Витек забьет тебя до смерти. Он превратит в кашу все твои хрупкие косточки, которые так любили мужчины… Не стоило вбухивать такие бабки в пластическую операцию только для того, чтобы оно перестало существовать в каком-нибудь виде… Где бумаги?

– Я не знаю.

– Где бумаги?! – Он начал терять терпение, это наполнило меня торжеством, нестерпимой болью отозвавшимся во всем теле.

– Пошел ты!..

– Бей, пока морда не превратится в сопли! – уже не сдерживая себя, заорал Илья.

И тут раздался писк телефона. Я не могла понять, откуда он идет, и только потом сообразила, что писк идет из кармана Ильи.

Он сглотнул слюну, вынул из кармана сотовый и, набрав в легкие воздуха, сказал в трубку бесцветным, приглаженным – волосок к волоску – голосом:

– Авраменко слушает.

Он действительно слушал несколько секунд, на его лице отразилась жестокая душевная борьба – уж очень ему хотелось поприсутствовать на заплеванной базарной площади во время гильотинирования. Наконец чувство долга победило. Он буркнул в трубку: «Сейчас буду» – и поднялся с кресла.

– Я уеду на несколько часов.

– А с ней-то что делать? – туповатый Витек, карманный Вильгельм Телль, жаждал инструкций.

– Бей, пока не начнет говорить. Через полтора часа подъедет Тема, так что сможете сменять друг друга. Это крепкая сука, я сам ее натаскивал…

Перед тем как уйти, Илья наклонился надо мной и нежно провел тыльной стороной ладони по моему залитому потеками крови лицу:

– Надеюсь увидеть тебя живой. Ты ведь не умрешь без меня, не заставишь меня в тебе разочароваться. Ты никогда не разочаровывала меня, девочка… Мы ведь жили душа в душу. Жаль, что ты оказалась такой алчной тварью…

Витек пошел провожать хозяина, и я на несколько минут осталась одна. Хотя какое теперь это имело значение?

Выхода нет.

Я не могла справиться с болью, я не могла справиться со своей прошлой жизнью, навалившейся на меня как тяжелый камень, из-под которого не выбраться… Так ты и умрешь здесь, изувеченная, в жалком больничном халате… И в то же время во мне рос протест: неужели прежняя Анна позволила бы забить себя до смерти, как высохшую корову на бойне? Почему у меня так мало времени, чтобы вспомнить прежнюю Анну?..

Я слышала, как захлопнулась входная дверь.

Илья уехал.

Сейчас вернется эта тупая скотина, запрограммированная на убийство, и выколотит из меня все мысли, всю душу…

Витек еще не вошел в комнату, а я уже знала, что делать. Я достойно встречу его. Именно так поступила бы Анна в самом начале карьеры – валютная проститутка средней руки, сто баксов в час.

…Сначала нужно привести в порядок избитый подбородок. От саднящей, непрекращающейся боли я плохо соображала, но у меня хватило сил подойти к двери и выглянуть в коридор. Судя но звукам, доносившимся из кухни, Витек был там. Я не представляла для него никакой опасности.

Главное сейчас – дойти до ванной. Если мне удастся это сделать – все закончится хорошо, говорила я себе, почему бы не загадать: тем более что ничего другого, кроме как сыграть с судьбой в рулетку, тебе не остается. Я хорошо запомнила расположение комнат в квартире. Входная дверь была слишком далеко, чтобы воспользоваться ею: проем кухонной двери, в котором наверняка торчит Витек, и несколько замков делали ее недостижимой. И все равно я запомнила эти замки: английский, легко открывающийся поворотом собачки, и щеколда. Замок – вверху, щеколда – внизу…