– Перестань! Перестань, я тебя умоляю! Я уже наизусть выучил!

Но Черный неумолимо рассказывает. Он рассказывает для себя. Ему ужас как надоело молчать. Только теперь он понял, что Вера давно уже не любила его, что и раньше не любовь была вовсе, а совсем что-то непонятное. Тут возникает вечный вопрос, что такое любовь, но Черный, взрослый мужчина все-таки, отбрасывает его и пытается понять, как получилось, что он был уверен в ее любви, а потом оказалось, что ничего такого и не было, а были усталость, скука, отвращение и всякие бабьи штучки.

Верин муж не способен думать вообще. Он заведен на один вопрос:

– Как же так?

Утром они подошли к метро и Черный глухо сказал:

– Сегодня не буду работать. Отдохнуть надо. И подумать. Может быть, вообще ни к чему все это.

– Я домой пойду, - ответил верин муж, - Я просто посплю. Просто посплю, приму ванну, а потом покушаю. Почитаю немного. Сто лет не читал. А с работы уволюсь. Какая к черту работа? Что-нибудь придумаю. Все равно не платят.

– Что же, пока.

– Пойдем ко мне домой, - попросил верин муж.
– Не хочется одному.

Они спустились на эскалаторе, еще часа пик не было, одни уборщицы, рыча машинами, надвигались на них строем. Пригромыхал поезд.

– Смотри, наши!
– Черный указал рукой на битком набитый вагон. В глазах его блеснула гордость.

– Там сидеть негде, - сказал верин муж.
– Вон ведь сколько со свободными местами. Я туда не пойду.

– Пойдем!
– тащил его Черный.
– Ведь наши!

Вериного мужа хватило только на самое слабое сопротивление. Уборщицы остановились, с интересом наблюдая, как Черный тащит его в вагон.

– Черный, Черный!
– заволновались в вагоне.
– Тебя искали, ты куда-то пропал!

– Я знаю.

Неподвижные, снулые лица, мерно качающиеся в пронзительно белом свете, у всех одинаковое, чуть сумасшедшее выражение. Идиотическая отрешенность. Вой поезда, невообразимая теснота, можно поджать ноги и висеть, а главное очень неприятное чувство, томление, почти страх. Будто все специально на тебя смотрят, следят исподтишка. Словно ты центр.

– Тесно как, - неуверенно пробормотал верин муж.

– Что?

– Тесно, говорю!

Черный не ответил. Он, пожалуй, и не слышал ничего, рефлекторно переспросил, его лицо приобрело то же снулое, нечеловечески равнодушное выражение - взгляд мертвеца.

По вагону носилась радость. Черный пришел, сам Черный, надо же, как повезло сегодня! Его неповторимые, изначально родные токи. Он излучал силу и силу вбирал. Как я рад, говорил он, как я рад, люди, что я здесь, как мне этого не хватало, как смертельно я устал от пустоты и разреженности воздуха! Ну-ка, наддайте! Наддайте, милые, ничего не скрывайте, мы одно, чем нас больше, тем мы лучше и счастливее! Забирайте все, не стесняйтесь!

И началась игра. Он становился то одним, то другим, то сразу всеми одновременно, он каждый раз возвращался в себя неузнаваемым, то уродливым, то прекрасным. О, счастье! Все больше становился размах между низменным и высоким, настолько велика была разница, что казалось - никакой разницы нет, разве так уж сильно отличается Северный полюс от Южного? Ну, Черный, ну, мастер, что он делает с нами!

Верин муж заметил, что люди раскачиваются, подчиняясь своему собственному ритму, а вовсе не тряске вагонной, что ритм захватывает его, пытается проникнуть внутрь, и он твердо решил выйти на следующей остановке. Ему очень было не по себе. Черный полностью отключился, он с этими сумасшедшими, ну его, Черного, а с ним и всю телепатию заодно, или как там они ее называют!!!

Правды, прррравды хотелось! Что превыше всего на свете? И органной музыкой - пра-а-авда! Что гнуснее всего на свете? Как предаварийный скрип тормозов - ло-уо-уо-уооооожь! Глубже, глубже докопаться, все раскопать. Вот здесь, например - купил себе новые часы, потому что старые плохо шли неправда, глубже - старые шли не так уж плохо, но хотелось поновее - еще неправда, еще глубже - мелочь какая-то, мелочь - а в глубине главное, вот здесь, чую - все вместе, как мяч, перебросили!
– хотел настоять на своем, тоже человек, тоже имею право - теперь уже ближе, где-то здесь, еще, еще! мелкая месть, за что, кому, вот она, ложь в самом начале, сейчас разберемся, все вместе, ну-ка?

Поезд притормозил и толпу бросило вперед. Верин муж и сам не понял, каким образом его отлепило от двери, отнесло о Черного, зажало между двумя застывшими истуканами. Мертвая тишина, поскрипывание под полом, но, казалось, рев не утих и даже усилился. Чьи-то теплые руки бесцеремонно шарили в голове, он задыхался от духоты и мельтешения образов. Черный, боже мой, где же Черный? И сердце болело, и ноги. Как говорится, болело все.

Это кто там скрывается, кто прячет свои мысли от нас - сотня Черных всполошилась - это мой друг, не трожьте его, он здесь случайно, он не наш, на что сказали ему, какой он друг тебе, он твой враг и соперник, он держит в сердце месть и не мстит тебе только из страха - нет, не трожьте его - мы знаем, но согласись, невозможно - и тысячи тысяч Черных из разных концов вагона умоляли, грозили, а миллионы миллионов других соглашались, но уже нарушилось равновесие Правды, уже проникла ненавистная ложь, так как согласие было дано из вежливости и немножко из страха, и это тоже было поставлено в счет другу Черного, а друг этот испуганно жался в испуганном уголке сознания - стойте, кричали Черные, зачем он вам, он сейчас сойдет и мы продолжим нашу великолепную, нашу восхитительную игру, но остальные сказали - ты лжешь, ты не находишь нашу игру восхитительной, и сами Черные тоже сказали друг другу - ты лжешь, ты не так уж хочешь, чтобы его не трогали. Но ведь он не согласен, он категорически против, он - в последнюю очередь и в конце концов он просто может не выдержать самого себя, я сам это сделаю, но потом. И Черные начали спорить друг с другом, а остальные повернули свои глаза к тому, кто скрывал свои мысли.