Вильский оперся локтем на колено, голову опустил на ладонь и молча смотрел в землю.

— Что с вами, вы как будто сам не свой?

— Вы совершенно правы, — ответил он, поднимая голову. — Я и впрямь не свой, но…

— Но?..

— Но… твой!

Он взял ее руку; она ответила легким пожатием, покорно глядя ему в глаза.

Он почувствовал, как неистово забилось его сердце, зашумело в ушах и… привлек ее к себе. Она не сопротивлялась.

Тогда он заключил ее в объятия и приблизил свое пылающее лицо к ее лицу.

— Наконец-то!.. — шепнул он.

— Ради бога! — с мольбой воскликнула она. — Я прошу вас, уйдем отсюда…

Вильский встал на ноги другим человеком. Ощущение силы и уверенности в себе, о которых он давно позабыл, переполняло его. Он подал Амелии руку, она приняла ее и пошла рядом неверным шагом.

В карете она отодвинулась в глубь сидения и закрыла глаза.

Лошади мчались вихрем; через несколько минут они были у дома.

Она быстро взбежала по ступенькам и прошла в будуар, а Вильский следовал за ней по пятам. Когда она упала в кресло, он опустился на колени и впился губами в ее руку.

— Ты меня любишь, — говорил он, — скажи, что любишь. Пусть я хоть раз узнаю правду!..

В комнатах было темно.

Вернувшись домой, он мгновенно заснул крепким сном, и сон перенес его на несколько месяцев вспять. Ему снилось, будто он прощается с Эленкой.

Жена его была странно бледна; из ее некогда сияюще-голубых, а теперь потускневших глаз лились слезы. Она обняла его за шею, легкая и бесплотная, как туман, и беззвучным голосом шептала:

— Ты вернешься?.. вернешься!

Вильский вскочил на ноги; две горячие слезы скатились по его щекам. С головы до ног его прошиб холодный пот, руки у него дрожали.

Был всего четвертый час утра.

Больше он не ложился и сам разжег в камине огонь.

Сидя у огня, он глядел на тлеющие головни и думал. О чем он думал? Одному господу ведомы муки души человеческой, раздираемой угрызениями совести!

В семь часов он сказал себе:

— Я стал другим!

Бьюсь об заклад, что все свое состояние он отдал бы сейчас за нищенские лохмотья, только бы знать, что в этих лохмотьях он обретет покой.

Проклятое счастье!

— Да, я стал другим! — говорил Владислав. — Когда судьба освободила меня от ярма нужды, у меня немного зашумело в голове; но теперь я протрезвился. Пожалуй, так даже лучше. Я обогатился опытом, и хотя потерял время, зато состояние сохранилось в целости!

Но тут он вспомнил о жене. Он вынул из ящика ее фотографию и долго и нежно смотрел на нее.

— Простишь ли ты меня?..

Улыбающиеся губы Элюни с безграничной готовностью прошептали слова прощения, но — увы! — эта улыбка появилась на ее губах не сейчас.

Вильский был весел, как дитя; распахнув окно, он с наслаждением вдыхал холодный утренний воздух и любовался золотыми тучками, которые плыли бог весть откуда — может быть, из тех краев, где ныне живет Эленка?

— О, если бы я мог упасть теперь к твоим ногам, мой ангел, чистая душа моя… — шептал он.

Он позвонил; вошел слуга.

— Срочно закажи для меня почтовый экипаж на девять вечера, — распорядился Вильский.

— Понятно…

— Постой! Скажи-ка, что случилось с нашей канарейкой?

— Она издохла, ваша милость.

— Тогда немедленно купи двух: самца и самочку, и клетку с гнездом.

Слуга ушел.

— Ежи! — снова закричал Вильский, а когда слуга вернулся, спросил: — Не знаешь ли, где теперь Матеушова, что прежде служила у нас?

— Служит теперь на Пивной улице; она раза два заходила сюда.

— Ты приведешь ее ко мне и скажи ей, чтобы оставила прежнее место, потому что вернется к нам.

Секунду спустя последовал новый вопрос:

— Еще одно: где мой станок и инструменты?

— На чердаке, ваша милость.

— Надо их почистить и поставить ко мне в комнату.

Выйдя, слуга схватился за голову.

— Христос помилуй! И что это на него накатило! — бормотал простак. — Того и гляди, еще всех нас поразгоняет…

И поспешил поделиться новостью с кухаркой и горничной.

Вильский тем временем быстро одевался, твердя:

— Она будет довольна, когда я ей все это расскажу. О, Элюня! О, благословенные деньги!