«Не забудешь?.. вернешься?..» — шептало эхо.

Вильский приехал на вокзал взволнованный и раздраженный. Отдав багаж носильщику, он без оглядки прошел прямо в зал первого класса.

Там было всего несколько человек, все чужие лица. Это его успокоило. Он перевел дыхание, как человек, избежавший большой опасности, и мысленно еще раз простился с Эленкой.

В эту минуту послышался голос Вельта:

— Чудесно! ты, значит, тоже здесь?

— Как видишь.

— Представь себе, моя Амелия тоже едет. Я посылаю ее в Краков по одному делу, где требуется… ну, сам знаешь что… То, что только она может сделать.

Пани Вельт была не в духе и молчала.

Вильский пошел за билетом. Когда он вернулся, банкир сказал со смехом:

— Нет, что значит женщина! Третьего дня согласилась поехать, сегодня весь день капризничала, а сейчас заявляет, что боится простуды и предпочла бы отложить на завтра.

— Что ж, пожалуй, и стоило бы, — холодно ответил Вильский. — Жаль, что ты меня не познакомил со своим делом, я бы его уладил.

— Куда тебе! У тебя голова забита твоими миллионами, а мое дело требует внимания и хладнокровия. Нет, только она может его уладить.

Прозвенел звонок, пассажиры стали занимать места. Вдруг кровь горячей волной ударила Вильскому в голову: между складок длинного, до земли, платья он различил стройную маленькую ножку пани Вельт…

При виде этой ножки он позабыл о жене, о своем волнении и о неприятном чувстве, которое только что испытал.

— Садись же, Владислав! — крикнул банкир.

Кругом раздавались возгласы провожающих, поезд тронулся, но Владислав ничего не замечал. Он с трудом переводил дыхание.

— Оригинальное положение! — проговорила вдруг пани Вельт. — Сейчас я видела Свеготницкого и уверена, что завтра же вся Варшава будет болтать, будто мы с вами совершили побег в присутствии и с разрешения моего мужа.

— Ну, и какое нам до этого дело? — отозвался Вильский, пронизывая ее пылающим взглядом.

— Вам нет дела, мне — есть! — многозначительно ответила она.

— Как бы там ни было, факт остается фактом, и раз уж так…

Взгляд Амелии заставил его замолчать. Только теперь он заметил, что они одни в купе.

Наступило долгое молчание; пока оно длилось, пани Вельт с равнодушным видом глядела в окно, а Вильский… утратил остатки самообладания.

Нечаянно он уронил перчатку, она упала к ногам пани Вельт. Нагнувшись за ней, он рукавом слегка коснулся ботинка своей спутницы. Тогда он почувствовал, что мускулы его тела превратились в раскаленные стальные пружины, что грудь его вот-вот разорвется, что собственное дыхание сжигает его. Он поднял глаза на Амелию и подумал: будь они сейчас разделены стеной штыков, он раскидал бы их, как охапку тростника.

— Вы, надеюсь, познакомите меня со своей женой?.. Буду вам весьма признательна!.. — произнесла жена банкира голосом, который, словно острый нож, пронзил ему сердце.

Молча, в судорожном нетерпении ждал он утра. Когда поезд прибыл на границу, Вильский послал телеграмму жене.

В Кракове Владислав простился с пани Вельт почти холодно, а затем, занявшись делами, несколько дней подряд совсем не видел ее. За это время он успел ближе ознакомиться со своим наследством, получить от Эленки два письма, полных тоски и призывов вернуться, и припомнить нескольких старых знакомых, людей большей частью неимущих, которым он решил помогать.

По истечении первой недели он получил письмо из Варшавы и записку из Кракова. Оба почерка были ему знакомы, но сначала он прочел первое письмо.

Из Варшавы писал ему бедный студент, который обычно обедал у Вильских по четвергам. В простых, но сердечных выражениях юноша поздравлял Вильского с наследством и сожалел по поводу того, что не смог лично повидаться с ним перед отъездом.

— Бедняга! — сказал Вильский. — Попробую-ка послать ему денег. Лучше бы поговорить с ним с дружеской прямотой, но я думаю, он не обидится, если я напишу.

Затем он развернул записку, содержавшую следующие слова:

Вильский пожал плечами. Так как час был ранний, он пошел пока погулять по городу.

Бездумно прохаживаясь по улицам, он на одной из них заметил витрину магазина обуви, и там, в разнообразной и разноцветной коллекции сапожных изделий, — маленький черный венгерский ботинок. Постояв там немного, он снова пошел — так, куда ноги несут. На его щеках выступил темный румянец, воображение металось, как в лихорадке.

И увидел он себя в Варшаве, в тесной каморке под самой крышей. В комнате холодно, отчаяние и голод терзают его.

Вдруг приотворилась дверь, и на пороге показался человек — маленький, пузатенький, улыбающийся, с шапкой в руках. Это был сосед по мансарде, бедный перчаточник.

— Что прикажете? — спросил его Вильский.

— Я не приказывать, а с просьбой к вам пришел, — отвечал гость. — Господи боже, — продолжал он, — чего там нам с вами в жмурки играть! Прошу вас, окажите мне большую услугу.