Другая повязка, удерживавшая челюсти в сомкнутом положении, почти скрывала лицо — виднелись лишь глубоко запавшие глазницы, узкий заострившийся нос да бескровные губы.

Хиггинс не мог ни молиться, ни плакать, ни прикоснуться к покойнице. Его охватил внезапный холод, как в детстве, когда он оставался ночами один, напрасно пытаясь согреться. И еще ему стало страшно, безотчетно страшно, и он оглянулся на сестру, словно ища у нее поддержки.

— Это она?

Хиггинс кивнул. Язык ему не повиновался. Хотелось поскорее уйти, но ноги словно приросли к полу.

— Теперь пройдемте в регистратуру. Там вы сообщите, что намерены делать дальше.

Выходя, сестра выключила свет, и Хиггинс вздрогнул.

— Нам сюда.

В регистратуре сидела все та же девушка, а в кресле в холле по-прежнему ожидали трое негритят.

— Тело вы забираете?

Хиггинс кивнул.

— Элинор, приготовьте форму С, — бросила девушке миссис Браун и спросила у Хиггинса:

— Вы, вероятно, желаете перевезти тело в Уильямсон?

Он покачал головой, стыдясь, что в этом могут усмотреть равнодушие или цинизм.

— Мне бы хотелось похоронить ее в Олдбридже — здесь она провела большую часть жизни.

— Вам виднее. Похороны на ваш счет, разумеется?

— Да, на мой.

— В таком случае вам следует обратиться в похоронное бюро. Вы знаете, где оно?

— Я здешний уроженец.

Старшая сестра наморщила лоб, словно роясь в памяти, но лицо Хиггинса было ей незнакомо, да и он ее не помнил: они наверняка жили в разных кварталах.

Он ответил на все заданные ему вопросы. Люди ходили взад и вперед, телефон звонил. Наконец приготовили счет, и Хиггинс подписал чек на сумму, которую был должен больнице.

Он вышел на площадь, и солнце так ослепило его, что ему не сразу удалось разыскать свою машину на стоянке.

Ему не пришло в голову позвонить Hope и сказать, что мать умерла. Он вообще не думал об Уильямсоне, словно никогда там не бывал, не вспомнил и о детях. Мир, в котором он теперь очутился, существовал одновременно и в минувшем, и в настоящем: все вокруг стало неузнаваемо.

Дорогу к полицейскому участку Хиггинс нашел, повинуясь чутью. Дверь ничуть не изменилась, а вот стены внутри были выкрашены в другой цвет. Двое полицейских, оба младше Хиггинса, были ему незнакомы, но сержанта он вроде бы вспомнил — в штатском, без пиджака, с зеленым козырьком над глазами, тот печатал на машинке, посасывая сигару.

Хиггинс назвался, объяснил, зачем пришел. Вся троица смотрела на него молча, не перебивая. Потом сержант вставил в пишущую машинку бланк и начал задавать вопросы: фамилия, имя, адрес, место работы, фамилия матери, год ее рождения…

— Как пишется «Альтона»?

Хиггинс сказал по буквам.

— Для вас, вероятно, не новость, что у нас на нее довольно обширное дело?

— Знаю.

— Чем вы занимаетесь?

— Управляющий супермаркета «Ферфакс» в Уильямсоне.

— Та же фирма, что здесь у нас?

— Я начинал в олдбриджском филиале.

— Тело забираете?

— Да. О похоронах позабочусь.

— Хоронить думаете в Уильямсоне?

— Здесь.

Их тоже почему-то удивило, но почему — Хиггинс не понимал.

— Вам придется оплатить один счетец. В хозяйственной сумке у нее обнаружились две початые бутылки с этикетками от Баумана. Я повидался с Бауманом.

Бутылки у него украдены.

— Я заплачу.

— Должен заметить, что вы не обязаны платить, но так оно будет лучше. Сама сумка — новая: тоже, наверно, украдена, но пока жалоб не поступило. Сегодня магазины закрыты — воскресенье. Дай сумку, Фред.

Один из полицейских принес черную клеенчатую сумку и достал оттуда полупустую бутылку с джином. Вторая бутылка разбилась, осколки ее виднелись на дне сумки, еще пахнувшей алкоголем. Там же лежали два апельсина, раздавленные бананы и пакет размокших бисквитов.

— Вот все, что мы нашли. Ни бумажника, ни кошелька. Денег тоже не было.

— Вы не знаете, как она добралась сюда из Глендейла?

— Во всяком случае, не пешком. Либо у нее была мелочь на автобус, либо ее подвезли на попутных машинах.

— В котором часу произошел несчастный случай?

— В десять.

— В магазин Баумана она могла попасть только вчера.

— По субботам у него открыто до десяти вечера.

— Знаю. Мне хотелось бы выяснить, где она ночевала.

Сержант пожал плечами, давая понять, что это его не касается.

— Подпишите здесь, слева, внизу страницы. Вот квитанция на восемь долларов шестьдесят центов — я вручу их Бауману.

Хиггинс знал, что позади канцелярии находится коридор, перегороженный решеткой. За этой решеткой мать ночевала много раз, но последнюю ночь она провела не здесь.