Шрифт:
– Подъем, людье!
– радостно произнес пришедший пилот.
– Я все уже сделал, и все нормально. А теперь - прощайте, я свое обещание выполнил, если встретите Августа, передавайте там... Ну, в общем, вы сами знаете.
– Знаем, - сказали Жукаускас и Головко, поднимаясь.
– Ну...
– начал пилот.
– До свидания, - проговорил Головко и протянул руку.
– Ни пуха вам?
– сердечно пожелал пилот, пожимая огромную ладонь Абрама.
– Попутного ветра, - сказал Софрон, присоединяясь к рукопожатию.
– Мягкой посадки, - добавил Головко.
– Удачи и успеха, - сказал Софрон.
– Красивого девичьего несовершеннолетия!
– воскликнул Головко.
– Чуда!
– сказал Софрон.
– Счастья, - прошептал Головко,
– Ну полно, полно, - пробормотал пилот, поднял вверх свои сцепленные руки и потряс ими.
– Идите-ка вы вон туда. Они кивнули и по приставной лесенке спустились на поле.
– Бежим, - сказал Софрон.
– А то он будет взлетать. Они отбежали в сторону шоссе и остановились, тяжело дыша. Жукаускас посмотрел по сторонам, увидев тени каких-то причудливых цветов, птичек и огромных листьев, свисающих с небольших прямых стеблей. Где-то далеко за шоссе переливалось разноцветное зарево мигающих огней. Было душно, и в то же время как-то легко.
За ними раздался уже надоевший характерный вертолетный стрекот, нарастающий, словно снежная лавина, неотвратимо низвергающаяся с прекрасных горных вершин. Жукаускас закрыл уши ладонями и изобразил на своем лице выражение полного неудовольствия и измученности. Головко с интересом смотрел перед собой. Они упали в мягкую высокую траву, не в силах выдержать порывы ветра, и лежали там до тех пор, пока вес не успокоилось. Потом Софрон встал и подпрыгнул на месте. Абрам Головко тоже поднялся и щелкнул пальцами.
– Ну что ж, - задумчиво сказал он.
– Пойдемте куда-нибудь. Наконец-то будет город, душ, еда и свет. У вас телефон?
– Телефон?
– переспросил Жукаускас.
– Телефон Павла Амадея Саха.
Софрон хлопнул себя ладонью по ляжке и усмехнулся.
– Вот, блин!.. Как же вы все помните! Значит, вы прикидывались? А ваша Еврея? Или кончилось действие жэ, как говорил Август? Телефон у меня здесь. Деньги, телефон. Все в порядке. Может быть, свяжемся с Дробахой?
– Да ну его!
– устало проговорил Головко.
– Я дико хочу есть. Я хочу есть, хочу сесть в кресло и смотреть большой цветной телевизор. И читать коммунистическую газету. И чтобы все было ясно и плохо. И чтобы не было евреев. Ведь мы сутки ничего не ели!
– Вы ели какой-то бутерброд. А вот я вообще ничего! Я сейчас с ума сойду!
– Мне так надоела моя сумка...
– пробормотал Головко.
– Она такая тяжелая... Неужели это все для чего-то нужно?! Вот, например, пожалуйста. Мирный. По-моему, здесь и так все нормально. И страшная жара. И настоящие небоскребы и пальмы! И вообще все.
– А Дробаха нам ничего не говорил!
– подхватил Софрон.
– Да. Вы видите эту чудную траву?
Головко сорвал нежную, пушистую верхушку растения, которым было засажено все вокруг; оно пахло степью и зноем, ее мягкие кисточки были синевато-оранжевыми, и не было ничего более противоположного ему, чем тундра, снег, или поселок Кюсюр.
– А вы видите, что там впереди? Шоссе, город, огни, восторг! Что же это значит?! Вы здесь были?!
– Никогда...
– прошептал Головко, перекинув сумку на другое плечо.
– И я...
– ошарашено сказал Софрон. Они шли по траве, приближаясь к светящемуся фарами машин шоссе. Головко остановился, снял куртку и остался в легкой майке. Жукаускас расстегнул куртку, но не снял ее. Они вышли на шоссе, сверкающее фосфоресцирующей дорожной разметкой, и тут Головко молча указал куда-то вперед.
– Что?
– крикнул Софрон и посмотрел туда. Он увидел низкое небольшое здание справа от шоссе, и на нем горели зеленым и красным светом две буквы П.
– Пэ-пэ, - сказал Головко весело.
– Пневматический путь. Молодец, пилот, доставил нас в лучшем виде!
– Спасибо Августу, - обрадовался Жукаускас. Они пошли туда, перейдя через прекрасное, ровное, словно ледовая дорожка на стадионе, шоссе.
Около входа Головко помедлил, потом резко толкнул дверь и вошел в проем. Дверь оказалась круговая, и Софрон быстро вступил в свой отсек и пошел вперед, смотря в широкую спину Головко. Они оказались в светлом вестибюле красного цвета. Никого не было кроме молодой якутки в розовом костюме, на рукавах которого переливались сине-бордовые блестящие буквы П. Жукаускас и Головко остановились, потом Головко шагнул вперед.
– Извините...
– нерешительно сказал он.
– Ялду, шу-шу, слушаю, ура, мои радостные!
– улыбаясь и кланяясь, немедленно ответила якутка.
– Нам бы нужно в центр...
– Уа! Лы - сюда - уан-ту-фри, стопка и вы тама. Парочка рубляшников с носа мэна, луковица и любовь!
– Я ничего не понимаю...
– шепнул Софрон.
– Тихо вы!..
– оборвал его Абрам.
– Давайте четыре рубляшника.
– Нате.
Абрам протянул синие бумажки якутке. Ее сияющая улыбка тут же была омрачена выражением глубокого сожаления и грусти.