– Мне бы жиздры, - нерешительно проговорил Софрон.

– На здоровье!
– обрадовался Саха.
– Только смотрите! Вам сегодня лететь! А завтра придется трудно. Поэтому пейте. И танцуйте! Но будьте осторожны! Вот так! На-на!

– Перестань верещать, - грубо сказал Головко.

– Да будет вам...
– обиженно буркнул Павел Амадей Саха.

– Глупая у вас, дурацкая, сытая реальность, - злобно проговорил Головко.
– Вы, гады, продали все наши алмазы и кайфуете тут, а мы мерзнем и воюем. Ничего - если мы победим, конец вам. Закончится ваше солнце и всякие интегральные прятки глухих старичков!

– Слепоглухонемых старичков, - поправил Жукаускас.

– Какая разница?! Они тут, падлы, наши с тобой алмазы пропили и пропидорасили!

– Да!
– крикнул Софрон.

– Да вы что?..
– пораженно сказал Павел Амадей Саха.
– Я вообще художник и поэт, при чем тут я?

– Какой ты там поэт!..
– мрачно воскликнул Абрам, допивая свое пиво.
– Ну, прочти свое стихотворение.

– Ну, хорошо, - сказал Саха.
– Пук-пук.

– Это что, стихотворение?

– Да.

Головко хлопнул себя рукой по ноге и громко рассмеялся, так что даже брюнетка в красном лифчике обернулась на него.

– Такое стихотворение и я могу написать: пись-пись.

– Ну и что?
– спросил Саха.
– Разве смысл творчества в единичности, уникальности данного произведения искусства? Это ведь как раз уже было неоднократно, такой подход давно устарел. Сейчас существует другое письмо, основанное на расхожести, тривиальности, глупости и безличности. Стих, который я вам сказал, есть истинно смиренное творение: он даже не является текстом, даже не заставляет обратить на себя внимания, даже не позволяет подумать о себе, как об искусстве. Такой стих есть пример стремления к абсолютной незаданности, несмоделированности, контрдетерминизму, чего, кстати, всегда и добивалось истинное искусство. Если дадаисты, культивируя всяческую дребедень, были забавны и смешны, то этот стих настолько глуп, что не может быть ни смешным, ни забавным. Вообще, в искусстве ведь главное не искусство, а его понимание, поэтому правильное понимание этого недо-текста и является его до-сотворением воспринимающим индивидом, даже если этот индивид и не воспринял его, - и прежде всего, когда он не воспринял его. Всегда, конечно, остается аргумент, что это просто-напросто лишено таланта, бездарно, но вопрос о таланте также уже давно не входит в парадигму современного искусства. Еще отец Шри Ауробиндо убедительно нам показал, что талант можно просто развить, и что каждое гениальное, либо талантливое озарение, рождающее искусство, есть всего лишь один из духовных уровней, кстати, далеко не самый высший. Да и задача-то заключается в низведении света вниз, а не в достижении уже неоднократно достигнутых эмпиреев. В этом смысле мой <пук-пук> есть духовный фонарь, освещающий бездны бессознательного и животного, своего рода искра божественного, вспыхивающая астральным огнем в мрачных глубинах метафизического подполья.

– А мой <пись-пись> - это, наверное, ангельский луч, озаряющий бренные ужасы физиологического ада? Так, что ли?
– насмешливо спросил Головко.

– Почему бы и нет, - гордо сказал Павел Амадей Саха.
– Важно ведь не то, что вы создали, а как вы это назвали. Предположим, если вы говорите, что <пись-пись> - это космическая ракета, летящая к Венере, то это так и будет.

– А если я скажу, что <пись-пись> - это алмаз?

– Значит, это алмаз.

– Ну и где же этот алмаз?!
– возмущенно воскликнул Головко.

Павел Амадей Саха посмотрел по сторонам и начал прикладывать палец к губам, строя при этом противные рожи.

– Тихо...
– сказал он.
– Они действительно кончились, но это тайна.

Софрон Жукаускас резко допил свою жиздру.

– Вы что же, в самом деле продали все наши алмазы?!
– пропищал он.
– А <Удачное>?

– В <Удачном> больше нет ничего...
– грустно пробормотал Саха.
– Нигде нет. Мы, конечно, вложили деньги в оборот, но на мой взгляд это ничего не даст. Отключат систему обогрева, и все.

– И что?
– спросил Жукаускас.

– Будет зима, тайга, чахлость и грязь.

– Но куда же все это может деться, ведь уже все построено, небоскребы, бары, коктейли?..

– Вы преувеличиваете...
– проговорил Саха.
– Они только такими выглядят. Все ведь меняется, все под Богом ходим...

– Или рядом с Богом, - сказал Головко.

– Или вокруг, да около Бога. И все это может лопнуть, словно пшик, улетучиться, как мираж, видение, или дурацкая греза. Одна минута, и все есть сон. Или бред. Разве вы не видите, какой же это все бред? Вот почему я член ЛРДПЯ. Вот почему я хочу прорыть реальный тоннель в Америку, чтобы вся Якутия целиком поддержала наш прорыв, и словно черная дыра, втянула бы в себя все богатство Запада и Севера! Только бы успеть!

– У вас же был какой-то другой план?
– сказал Софрон.
– Вы говорили, что лучше рассчитывать на мирненские связи...

– Мой милый...
– горестно произнес Саха, - ничего не известно... По крайней мере, у вас там настоящая жизнь, борьба, коммунисты. А у нас - вы видите, что. Жареные мамонты и вечное киви. Этот Мирный должен погибнуть! Но я хочу, чтобы его жертва не была напрасной. Чтобы Якутия очистилась и возродилась через это. Чтобы ЛРДПЯ победила! И чтобы был рублейчик, а не рубляшник.

– Ага!..
– злорадно сказал Головко.
– Кажется я понимаю, почему к вам везли жэ. По-моему, вы просто даете всем гражданам жэ через водопровод, или через гамбургер, и они видят эти великолепные пальмы, небоскребы и разнообразную горчицу. Уж меня не обманешь!

– А хрен его знает, - недоуменно проговорил Павел Амадей.
– Я думаю, вряд ли. За жэ у нас сажают пожизненно. Кстати, не желаете? Довольно-таки неплохая штучка, и я думаю, в этом баре можно достать...

– Ну уж нет!
– отрезал Абрам Головко.