Шрифт:
Головко со страхом посмотрел на трубки, проглотил свою слюну и сказал:
– Я... Правду говорю. Мы... на свадьбу едем. Нас... В Алдане ждут. Он... не врет.
– Тырь его!
– приказал Часатца.
Жергауль быстро склонился над Абрамом и резким движением сильных рук сорвал с него штаны с трусами, обнажив длинный толстый член и поджарую спортивную попку. Он положил Головко ни живот и поставил на поясницу свою массивную ногу, прижав его к траве. Затем поднес к ягодицам две трубки и упер их в кожу задницы, держа за ручку. После этого он вопросительно посмотрел на Часатца и подмигнул побелевшему от ужаса и тоски Жукаускасу.
– Ух!
– крикнул Часатца.
– Уй!
– тут же взвизгнул Головко, дернувшись, как только мерзкая жидкость ужалила его плоть.
– Будешь говорить?
– Я... правду...
– Ух!
– Уй!
– Будешь говорить?
– Честно...
– Ух!
– Уй-юй-юйя!
– Давай-ка, Жергауль, к сосочкам.
– Вы - палачи...
– промямлил еле стоящий Жукаускас и заплакал.
Жергауль резко перевернул ошарашенного Головко на спину. На его ягодицах были две раны, Абрам
тяжело застонал, когда жесткая трава впилась в них. Жергауль взял свои трубки, но Головко скрестил руки на груди и неистово посмотрел в его толстое лицо. Жергауль отложил трубки, улыбнулся и вдруг неожиданно шесть раз быстро и сильно ударил Головко по лицу и животу. Губы Абрама окровавились, руки ослабли. Жергауль вытащил из кармана веревку и шило. Одним движением перевернув Головко обратно попкой к верху, он разжал сопротивляющиеся его руки и шилом быстро проколол их насквозь в запястьях. Продев веревки, он крепко связал руки, не обращая внимания на обильно сочащуюся кровь и громкие вопли. Потом, вновь перевернув свою жертву, он приставил притырки к волосатым большим соскам.
– Будешь говорить?
– Да я... У, гады... Вонючки, говночисты... Не скажу!
– Ух!
Жергауль нажал на ручки, и Головко мгновенно выгнулся дугой, как будто ему вставили в анус раскаленный шампур.
– Ааааааааааа!!!
– возопил он.
– Уууууууууу!!!
– Может, второго попробовать?
– хитро спросил Часатца и посмотрел на полуобморочного Жукаускаса.
– Мы... ничего вам не скажем, подонки!..
– тяжело дыша, вымолвил Головко.
– Убивайте, жгите, притыривайте, заворачивайте! Вам нас не сбить. Да здравствует Якутия!
– Давайте-ка второго попробуем, - повторил Часатца, и Жергауль кивнул и повернулся в сторону Софрона.
Раздался характерный звук и сильно завоняло. Жукаускас упал на колени, поднял вверх руки, и быстробыстро заговорил, глотая сопли и слезы:
– Я скажу... Не надо... Только не это, умоляю... Не притыривайте... Нет... Мы - агенты ЛДРПЯ... Это партия... Мы хотим отделить Якутию и присоединить ее к Америке... Или Канаде... Или, на худой конец, к Японии... Прорыть туннель под океаном... Построить настоящие небоскребы, сделать тепло и бананы... Продать алмазы и все... Наш агент потерялся... У нас цепочка... Мы едем и добираемся до этого агента... Надо восстановить связь... А то Америка передумает, и Канада не захочет... Нам нужны пальмы побольше и жизнь получше... Мы за Якутию... Мы уже были в Кюсюре и в Мирном... Сейчас едем в Алдан, там агент
Ефим Ылдя... Вы нас захватили... Но мы не против эвенков, мы за... В Якутии должно быть все...
– Отлично!
– довольным тоном проговорил Часатца.
– Прекрасно. Вот так вот я и узнал. Видите, какая чудесная вещь - притырки. По-моему, вы обкакались, приятель. То, что вы наболтали, это конечно же, полная околесица, но сейчас все возможно. Одного я не понял. Вы говорите: <Якутия, Якутия>, а что это еще за Якутия? Нету никакой Якутии, есть Эвенкия. Эвенкия произрастает во всем, как истинная страна, существующая в мире, полном величия, счастья и добра. Якуты - всего лишь жалкое племя на эвенкийской территории. Скоро с ними будет покончено. Они вольются в единый эвенкийский народ. Хотите сражаться за Эвенкию?
– А Якутия?
– с досадой воскликнул Софрон.
– Все - Якутия, она везде!
– И вы так считаете?
– обратился Часатца к Головко.
– Нет!
– сипло выкрикнул Абрам.
– Бог!
– А как же ваш Израиль?
– спросил Жукаускас.
– Бог, - повторил Головко.
Часатца хитро ухмыльнулся и ударил себя руками по штанам.
– Ну, - приятели, вы вообще охренели. Мир, Бог, май... Чушь все это, дрянь. Якутская сказка. И я, как царь, приговариваю вас к заворачиванию. Вы предали нашу страну, и еще хотите уничтожить нашу пушистую зиму и ледяной океан. Тащите их, Жергауль!
– Нееееет!!!
– заорал Жукаускас, почувствовав, как неумолимая рука дотронулась до него.
– Вас ждет зад лося! И эвенкская утроба, разумеется!
– Шу, - сказал Головко и закрыл глаза.
Жергауль обхватил шеи Жукаускаса и Головко и потащил их вперед. Сзади величественно шел Часатца, подняв вверх руки, и перед ним склонялись разнообразные эвенки около своих чумов, а он торжественно кивал им в ответ. На поляне стояли заворачиватели, и в двух из них уже находился Идам и Ырыа.
– А вот и вы!
– весело крикнул Илья, увидев окровавленного Абрама и обосравшегося Софрона.
– Я уже придумал стихотворение: <Капоша варара>. Как, вы думаете, оно подходит этому прекрасному последнему моменту нашего тутошнего бытия?
– Да иди ты в член свиньи!
– злобно выругался Головко.
Жергауль быстро привязал их к шестам заворачивателей и сказал:
– Если быстро сдохнешь - легче будет. Серьезно, пацаны.
– Ну, все готово?
– предвкушающим голосом спросил Часатца.
Жергауль кивнул. У каждого заворачивателя встал эвенк в черном и положил руки на штурвал.
– Ну и...
Онгонча вторая
Раздался оглушительный выстрел, и Часатца рухнул на землю, простреленный в переносицу. Жергауль недоуменно посмотрел куда-то вправо и тут же упал, сраженный резкой автоматной очередью. Сразу начались дикие вопли, шум, возня, шелест листьев, стрельба, взрывы, всхлипы. Кто-то орал: <Га-га-га!!!> Кто-то бегал и прыгал, и кто-то дрался и мычал. Все эти звуки напоминали радиопередачу о войне, или же кинофильм о налете отважных героев на стойбище татуированных гадов. Жукаускас закрыл глаза и уткнул голову в свой воняющий пах, стараясь ни на миллиметр не высовываться на поверхность этого опасного мира. Головко, измученно улыбаясь, с любопытством смотрел вокруг. Но бой был недолгим. На поляну прибежало шестеро строгих мужчин в оранжевых одеждах с автоматами. Один из них подошел к йдаму и спросил, перекрикивая уже прекращающийся военный огнестрельный шум: