Шрифт:
И сделав это открытие свое, Маракулин ухватился за него с упорством, как, бывало, за отчет директору.
Ведь он теперь все равно как уж мертвый, ведь его похоронили. "А мы тебя, знаешь, Петруша, давно похоронили!" - вспоминались ему слова Глотова-кассира, Александра Ивановича, сказанные тогда в театре.
Да, давно похоронили, и он, как мертвец, как покойник, как нездешний, может легко и просто и беспристрастно за здешними, за живыми следить.
И теперь он будет проверять себя, свое открытие.
Но для чего проверять, и какой смысл в его открытии, кому оно понадобится, и для чего, для удовольствия какого мертвеца, покойника, нездешнего или здешнего, живого?
Этого он не спрашивал, это не касалось его,- все в нем как-то замолкло и заглохло, и просто, должно быть, не для чего, как не для чего резаный петух хорохорится.
Но он ошибся, проверять некогда было.
Проходя ночью по Невскому, Маракулин встретил Верочку.
Так было у Думской каланчи делали облаву, и, как всегда, по Невскому металась сотня безалаберно разодетых женщин, хватаясь за прохожих и умоляя только проводить немного, и среди этих женщин бросилась в глаза одна, так же нелепо, как и другие_перескакивавшая с тротуара на мостовую и с мостовой на тротуар, только вся в темном, она, миновав околодочного, пустилась к Аничкову мосту.
В этой одинокой темной - все было на ней темное, и платье, и шляпа, и перчатки - он узнал Верочку.
И вдруг вспомнив о новенькой Плотниковой бумажке и комкая двадцатипятирублевку,- теперь он не нищий!
– бросился он ей вдогонку.
Но у Аничкова моста Верочка, смешавшись с толпою встречных, пропала.
– Верочка,- покликал он, озираясь то на Фонтанку, то на Невский,Верочка!
– И темное, что-то холодное обвилось змеей вокруг его сердца.
И наутро первое, что в нем подумалось и твердо решилось, непременно с вечера же идти на Невский и караулить Верочку.
И день он просидел дома.
В этот день приходился Семик - четверг перед Троицей, и Акумовна особенно гадать собиралась: семицкое гаданье, по ее словам, особенное, как и сон семицкий, всю правду скажет.
На Бурков двор зашли бродячие музыканты: гармонья и бубен.
На гармонье играл какой-то из мастеровых - не то слесарь, не то водопроводчик - высо-кий, черномазый, а бубном пристукивала девочка в матросской рубашечке и шапочке, так лет двенадцати девочка, не разобрать точно: у девочки ноги не было, одна нога. Она опиралась на палку, и на согнутом колене держала бубен.
Девочка пела под гармонью.
Она пела какую-то фабричную песню, в которой шли вперемежку и стихи вроде: "Я опущусь на дно морское, я полечу за облака" - и из цыганских всяких троек и жгучих очей, и чувствительные слезинки, и вдруг прорывало стариной старинной. Выговаривала она чисто, все можно было расслышать, каждое слово. Но дело не в слове.
Широким грудным альтом пела девочка, постукивая бубном. Степною ширью и морским раздольем упоена была песня.
И бубен падал, как падает сердце.
Обступили музыкантов ребятишки, бросили свои дикие игры и дикие работы, кругом стали, притихли и, не отрываясь, глядели на одноногую девочку, как когда-то на кошку Мурку, катаю-щуюся по камням от боли.
А девочка пела.
Персианин-массажист из бань, он всегда около ребятишек, тут же примостился, кружил белками.
А девочка пела.
Широким грудным альтом пела девочка, постукивая бубном. Степною ширью и морским раздольем упоена была песня.
И бубен падал, как падает сердце.
Ребятишки все теснее придвигались к одноногой девочке, словно не хотели отпускать ее от себя. И закрыли ее всю собою, так что ее не видно стало, и казалось, что земля пела, степь пела, море пело - ширь и раздолье, сердце земли. И было страшно, вот кончится песня, вот кончит петь девочка и уйдет. Не хотелось, чтобы она уходила.
Но пение кончилось. Играла одна гармонья. Девочка, опираясь на палку, заковыляла по щебню и, словно кружилась по двору с своим протянутым бубном и без улыбки открытым чистым лицом, глядела вверх к окнам, как тогда кошка Мурка, катаясь по камням от боли, глядела вверх к окнам.
Акумовна как-то по-детски горько заплакала, все, должно быть, вспомнив, все свое: катучим камнем коло белого света!
Маракулин бросился на улицу и уж за воротами догнал музыкантов.
– Как зовут тебя, девочка?
– тронул он ее за руку.
– Марья,- ответила девочка, без улыбки глядя на него открытым чистым лицом.
Гармонист тоже остановился, приподнял картуз, должно быть, отец, черномазый, щербатый.
Маракулин схватился за новенькую Плотникову бумажку, скомканную, сунул ее девочке, двадцать пять рублей, и, не оглядываясь, пошел.