И он задумался.

— На крыше есть гелиопорт, но это слишком очевидно. И у черного хода наверняка поставили людей.

— Пожалуйста, скорее! — торопил его я.

— Непосредственной опасности нет, — ответил он. — Они просто решат, что меня нет в городе, и станут следить за входом в здание.

— Система охраны сообщит им, что вы здесь! — воскликнул я.

— А ведь сообщит, — кивнул он удивленно. — Я совсем о ней забыл.

Он повернулся ко мне с веселым выражением.

— Знаете, Леонардо, у вас задатки неординарного беглеца.

— Пожалуйста! — взмолился я.

— Значит, так. Вверх нельзя, вниз тоже. Думаю, лучший способ — брать наглостью. За мной.

Мы спустились на один пролет и вышли на пятый этаж.

— А теперь что? — нервно спросил я.

— А теперь мы спокойно выйдем через парадные двери, — ответил он.

— Будьте же серьезны!

— Я абсолютно серьезен.

— Но они знают, что я бъйорнн! — взвился я. — Они будут меня искать!

Он усмехнулся.

— Но они не знают, на что похожи бъйорнны. Если они видели одного из вас раньше, в чем я лично сомневаюсь, то искать будут зеленого в черный горошек. Поверьте, для них вы — просто еще один инопланетянин.

Открылась двери лифта. Хит подошел, заглянул в пустую кабину, но заходить не стал.

— Я так и знал, что вы шутите, — сказал я, почувствовав огромное облегчение.

— Вовсе нет, — ответил он. — Я просто жду заполненный лифт.

— Почему?

— Потому что тогда мы будем в группе, спускающейся с верхних этажей, а полицейские ищут двоих, поднимающихся из подвала.

— И вы надеетесь этим их провести? — недоверчиво спросил я.

В это время на нашем этаже остановился лифт с пассажирами, и у меня не осталось выбора, как только последовать за ним в кабину.

От ужаса мой цвет стал на несколько оттенков ярче, и когда мы вышли в холл, я почувствовал, что со своей картиной чудовищно бросаюсь в глаза.

Хит завел разговор с каким-то пожилым джентльменом, и продолжал с ним беседовать, когда мы поравнялись с тремя полицейскими у входа. Он даже мило улыбнулся одному из них; к моему крайнему изумлению, полицейский кивнул в ответ и больше не обращал на нас внимания.

Выйдя из здания, группа разделилась, мы присоединились к четверым, которые свернули влево — в противоположную сторону от того места, где моллютеец ждал нас в автомобиле Хита, и движущаяся дорожка унесла нас из поля зрения полиции. Тогда Хит вынул из кармана маленький коммуникатор, дал сигнал моллютейцу, и через минуту его машина подкатила к нам.

— Отличная работа, Джеймс, — заметил Хит, когда мы сели в машину. — Отвези-ка нас, наверное, в космопорт.

— А оттуда? — спросил я. Сердце в груди билось часто-часто.

— Пройдет несколько часов, прежде чем полицейские поймут, как легко мы их провели, и вот тогда они очень обидятся. Я думаю, в этот печальный момент нам следует оказаться где-нибудь подальше — а если так, то почему бы нам не отправиться на поиски Серджио Маллаки?

Он откинулся на сиденье и ухмыльнулся.

— Следующая остановка — Ад!

Первое, что я почувствовал — полное окоченение. Все онемело, суставы казались застывшими, даже пошевелить пальцем стоило немыслимых усилий воли.

Чувства возвращались постепенно, потом пришел голод: нестерпимый, неутолимый, всепоглощающий.

И наконец, свет. Он ударил по векам, и глаза заслезились, не успев открыться. Я попытался вытереть слезы со щек, но руки еще не сгибались и не слушались.

Вдруг в сознание ворвался голос издалека:

— С возвращением! Надеюсь, вы хорошо выспались?

Я попытался спросить, где я, но губы не подчинялись приказам мысли, и получилось что-то совершенно невнятное.

— Старайтесь пока не говорить, — произнес голос, и я понял, что это Валентин Хит. — Вы все еще просыпаетесь. Через две-три минуты с вами все будет в порядке.

Я с усилием открыл один глаз и попытался посмотреть на него, но зрачок был расширен до предела, и я не смог сфокусировать взгляд.

— Где я? — кое-как пробормотал я, начиная приходить в себя.

— На борту моего корабля, — ответил Хит.

— А где корабль?

— Примерно в трех неделях пути от Шарлеманя, или в четырех часах от Ахерона. Все зависит от того, в какую сторону посмотреть.

Наконец я все-таки смог дотянуться рукой до лица, стер слезы и осторожно потрогал голову.

— Что со мной произошло? — спросил я.

— Вы немножко вздремнули.

— Сколько?

— Около трех недель.

— Не понимаю.

— Через пару часов после старта с Шарлеманя я поместил вас в камеру глубокого сна, — ответил он. — У вас начинался эмоциональный паралич. Вы разражались тирадами о позоре и бесчестии и вообще орали до хрипоты.