— Могу ли я угостить вас пирожным сегодня вечером? — тихо спросила она.

Чарльз был опытным, искусным любовником. Его руки были нежны, губы — горячи и настойчивы. Скарлетт закрыла глаза, отдаваясь его прикосновениям, словно ласкам водяных струй. Но он произнес ее имя, и она почувствовала, что ощущение экстаза уходит от нее. «Нет, — подумала она, — нет. Я не хочу этого терять, я не должна». Она зажмурилась крепче, она думала о Ретте, представляла себе, что руки, ласкающие ее, — это руки Ретта, губы — губы Ретта, что мощная, теплая, пульсирующая волна, заполняющая болезненную пустоту в ее душе, — это Ретт.

Ничего не выходило. Это был не Ретт. От тоски, охватившей Скарлетт при этой мысли, ей захотелось умереть. Она отвернулась от настойчивых губ Чарльза и рыдала, пока он не оставил ее в покое.

— Моя дорогая, — сказал он. — Как я люблю тебя.

— Пожалуйста, — всхлипнула Скарлетт, — пожалуйста, уходи.

— Что случилось, милая, что-нибудь не так?

— Нет, это я, я. Дело во мне. Пожалуйста, оставь меня одну.

Ее голос был таким слабым, в нем слышалось такое горькое отчаяние, что Чарльз обнял было ее, чтобы утешить, но тут же подался назад, увидев: единственное, что он может для нее сделать, — это уйти. Бесшумно передвигаясь по комнате, он собрал свою одежду и ушел, с тихим шорохом затворив за собой дверь.

«Уехал, чтобы присоединиться к своему полку. Я буду любить вас всегда. Ваш Чарльз».

Скарлетт тщательно сложила записку и спрятала ее под жемчужное ожерелье в свою шкатулку с драгоценностями. Если бы только…

Но в ее сердце ни для кого не было места. Там был Ретт. Ретт, смеющийся, поддразнивающий, подчиняющий своей воле, дающий защиту и спасение.

Когда она спустилась к завтраку, под глазами у нее были темные круги, печать безутешных ночных рыданий. Она выглядела неприступно в своем льняном зеленом платье. Она чувствовала себя закованной в ледяную броню.

Она была вынуждена улыбаться, говорить, слушать, смеяться, исполнять свой долг гостьи. Она взглянула на людей, сидящих по обе стороны длинного стола. Они беседовали друг с другом, хохотали, прислушивались к чему-то. Кто из них, как и она, носит в себе незаживающие раны? Кто из них чувствует себя мертвым изнутри и благодарен судьбе за это? Как мужественны люди.

Она кивнула лакею, стоявшему со столовым прибором в руках возле длинного буфета. Он принялся снимать одну за другой серебряные сервировочные крышки с больших блюд, ожидая ее знака. Скарлетт благосклонно отнеслась к нескольким тонким ломтикам бекона к омлету.

— Да, запеченный томат, — сказала она, — нет, нет, ничего холодного.

Ветчина, маринованный гусь, перепелиные яйца в студне, говядина, приправленная специями, соленая рыба, заливное, мороженое, фрукты, сыр, хлебцы, джемы, овощной гарнир, вина, эль, сидр, кофе.

Нет, она ничего не будет!

— Я, пожалуй, выпью чаю, — сказала Скарлетт.

Она была уверена, что сможет сделать глоток. После этого вернется к себе в комнату. К счастью, было много гостей, и большинство из них приехали охотиться. Почти все мужчины к этому времени будут уже в лесу. Обед также, как и чай, будет подан и в доме, и там, где будет проходить охота. Каждый может развлекаться, как ему вздумается. До обеда ни от кого не требовалось быть в определенном месте в определенное время. Без четверти восемь — после первого гонга — всех просили собраться в гостиной. Обед должен был начаться в восемь.

Она указала на стул радом с женщиной, с которой не была знакома. Лакей поставил на стол маленький поднос с чайными принадлежностями. Затем отодвинул стул, усадил Скарлетт, развернул салфетку и изящным жестом набросил ей на колени. Скарлетт приветствовала соседку кивком головы.

— Доброе утро, — сказала она. — Меня зовут Скарлетт О'Хара.

У женщины была очаровательная улыбка.

— Доброе утро. Давно хочу с вами познакомиться. Моя кузина Люси Фейн рассказывала мне, что она встречала вас у Барта Морланда, когда там был Парнелл. Не находите ли вы, что это восхитительное бунтарство — признавать, что поддерживаешь Гомруль? Меня зовут Мей Таплоу, к слову сказать.

— Мой кузен говорил, что Гомруль вызывал бы у меня гораздо меньше симпатии, если бы Парнелл был маленький, толстый и весь в бородавках, — сказала Скарлетт.

Пока Мей Таплоу смеялась, она наливала чай. «Леди Мей Таплоу», если быть абсолютно точным. Отец Мей был герцог, муж — сын виконта. Забавно, как быстро можно нахвататься всех этих сведений по мере того, как приемы сменяют один другой. Еще забавнее, как провинциалка из штата Джорджия привыкает к тому, что вокруг отпускают замечания, имея в виду всех и никого конкретно.

— Боюсь, ваш кузен будет абсолютно прав, если обвинит меня в том же самом, — доверительно проговорила Мей. — Я потеряла всякий интерес к правопреемству с тех пор, как Берти начал полнеть.

Настала очередь Скарлетт делать признания.

— Я не знаю, кто такой Берти.

— Как глупо с моей стороны, — сказала Мей. — Конечно, вы не знаете.

Вас же не было в Лондоне в этот сезон, верно? Люси сказала, что вы совершенно одна занимаетесь делами в вашем собственном поместье. Мне кажется, это восхитительно. Заставлять мужчин, которые не могут обойтись без управляющего (по правде сказать, это половина из них), выглядеть такими ничтожными, какие они и есть на самом деле. Берти — это принц Уэльский. Милый, ему так нравится быть капризным, но это начинает бросаться в глаза. Вы были бы без ума от его жены Александры. Глухая, как пробка. С ней невозможно поделиться секретом, не написав на бумаге, но хороша собой невероятно и так же мила, как и красива.