И ей безразлично, что некоторым членам семьи это не понравится.

Для нее Большой Джон был членом семьи, даже если сам он думал иначе.

Она оставила Сару на кухне с Мартой. Обе они были поглощены приготовлением персикового мороженого с помощью старинного приспособления, которое использовалось для этой цели десятилетиями. Сара, большая поклонница «Баскин Роббинс» и «Дайри Квин», не имела до этого даже понятия о том, что мороженое можно сделать дома. Изумленно раскрыв глаза, она следила, как Марта облачилась в передник и принялась готовить все необходимое.

– Я постараюсь вернуться как можно скорее. – Оливия чмокнула Сару в щеку и направилась к задней двери.

– Со мной все будет в порядке, – заверила ее Сара, – не волнуйся за меня, ма-а.

Оливия поразилась, как по-взрослому Сара это сказала, и в очередной раз подумала о том, как сильно отличается детство дочери от ее собственного. Сара жила в неполной семье, испытывающей материальные затруднения, и познала больше забот, чем полагалось бы восьмилетнему ребенку, а потому вынуждена была быстро повзрослеть. Может быть, даже слишком быстро. А может, и нет. Кто знает – быть может, более раннее, чем у ее матери, взросление сослужит ей хорошую службу? В любом случае убережет от повторения ошибок, которые допускала Оливия. Она очень на это надеялась.

– Твоя дочь – просто прелестная девочка, – заметила Келли, когда они уже ехали в машине по дороге в больницу.

Они направлялись на юг по шоссе номер 415. Оливия сидела за рулем темно-синего «Линкольна», принадлежавшего Келли, – одной из старых моделей, огромной, как корабль. С восточной стороны шоссе с двухполосным движением тянулось болото с чуть солоноватой водой, заросшее камышом, рогозом и болотным самбуком, который вымахал выше, чем дамба, сдерживающая в берегах великую Миссисипи. С западной стороны предприимчивые фермеры воспользовались болотистой местностью, чтобы выращивать рис и разводить рачков. Затопленные поля простирались до самого горизонта.

– Она всегда такая послушная?

– Сара – просто подарок, – убежденно сказала Оливия.

Запах гниющих растений – такая же неотъемлемая часть болот, как и грязь, – начал просачиваться в машину, и Оливия до отказа повернула выключатель кондиционера, врубив его на полную мощность и надеясь одним махом избавиться и от запаха, и от жары. Солнце неумолимо палило с безоблачного голубого неба, так что раскаленный асфальт перед машиной переливался и блестел. Проникая сквозь окна машины, солнечные лучи нагревали синюю кожаную обивку салона, как сковороду. Ноги Оливии прилипли к сиденьям, и это было неприятное ощущение.

– Не знаю, что бы я без нее делала.

– Сразу видно, что ты – отличная мать, – вздохнула Келли. – Жаль, что Хлое повезло меньше. Мы с Сетом делали что могли, но… – Она помолчала. – Хотя Дженнифер никогда не была хорошей матерью, так что потеря невелика.

– Что касается Сары, тут мало моей заслуги. Она с рождения была замечательным ребенком. Даже младенцем она плакала, только если ей что-то было нужно. И когда подросла, никогда не капризничала, не устраивала истерик. Ни няньки, ни учителя – никто никогда не жаловался на нее. Я думаю, она послушная от природы.

– Значит, она пошла не в тебя, так? – Келли внезапно улыбнулась ей лукавой улыбкой, так напомнившей Оливии улыбку Сета. – Помню, какие безобразные сцены ты устраивала, маленькая хулиганка. Мне казалось, Селена просто ангел: так терпеливо она выносила все твои штучки. Ты знаешь, она ведь ни разу тебя не шлепнула, даже когда Большой Джон говорил ей, что надо бы тебе всыпать.

– Большой Джон говорил, что мне надо всыпать? – Оливия оторвала взгляд от дороги и удивленно взглянула на Келли. Ей было странно, что Большой Джон вообще интересовался воспитанием детей. Еще труднее было представить себя и свою мать вместе. Ее память запечатлела, как моментальное фото, всего несколько подобных сцен. Хотя за последние сутки, с тех пор, как Оливия вернулась домой, на плантацию Ла-Анжель, она ощутила как никогда ранее тесную связь с матерью. Как будто здесь, где жила и умерла Селена, осталась часть ее существа, и теперь Оливия чувствовала это.

– Кажется, он вышел из себя после того, как ты швырнула тарелку спагетти во время очередного приступа плохого настроения. У нас в тот вечер были гости, и твоя выходка всех шокировала. Большой Джон наорал на тебя и на твою маму за то, что она плохо тебя воспитывает. Но Селена посмотрела ему прямо в глаза и спокойно сказала, что сама знает, как обращаться со своим ребенком. Потом взяла тебя на руки и вышла. Я была восхищена ее поступком. В те дни нужно было иметь немалое мужество, чтобы противоречить Большому Джону. Но Селена никогда не была слабохарактерной. Спокойной – да, но если ее задевали, могла показать характер. А уж тем, кто обращался с тобой не так, как надо, не давала спуску.

Оливия слушала ее молча. В голову лезли обрывки воспоминаний, но ничего определенного она вспомнить не могла. Единственное, что она совершенно неожиданно ощутила с удивительной ясностью, – это что кто-то очень любил ее. Мать любила ее. При этой мысли к горлу подкатил комок. Она сглотнула, сделала глубокий вдох, пытаясь восстановить контроль над своими эмоциями. Наконец сумела выдавить из себя:

– Ты знаешь, я почти не помню маму.

– Ничего удивительного, – участливо взглянула на нее Келли. – Тебе было всего шесть лет, когда она… умерла.