– Тогда пройдём в мою каюту?

– Хорошо.

Здесь я сразу задал главный вопрос:

– Может, хоть сейчас объяснишь, почему так резко испарилась из моей жизни?

– Если тебе это так интересно, то почему же не спросил меня сразу, как только я оставила родителям свой номер телефона? Неужели они тебе не сообщили его?

– Не только сообщили, но даже долго уговаривали позвонить. Ведь ты и им ничего толком не объяснила… Но у меня были некоторые догадки насчёт побудивших тебя исчезнуть причин, и я решил не унижаться. Ты сама все решила, к чему тогда лишние слова? Разве ты уехала не из-за этого рыжего типа в крокодиловых башмаках?

Маша, однако, не ответила на вопрос, а перешла в неожиданное контрнаступление:

– А как поживает та курносая девица с короткой стрижечкой, с которой ты целовался прямо в центре Невского?

– Какая девица? – Я ничего не понимал.

– Не надо прикидываться, Глеб, ты прекрасно знаешь, о ком я говорю! – Я слушал мою бывшую подругу разинув рот. – О той смазливой девке в белых брюках и бирюзовой блузке, которую ты целовал и которую пригласил в свою машину, подав ручку и открыв дверцу! А я в это время, как последняя дура, стояла на перекрёстке, у красного сигнала светофора, и видела, каким счастьем светилась твоя лживая физиономия! И после этого ты ещё спрашиваешь, почему я в тот же день собрала вещи и уехала в Хельсинки? Так я тебе отвечу! Только для того, чтобы больше никогда в жизни не видеть и не слышать ни тебя, мерзавец, ни дурацкие просьбы моих родителей все объяснить!

– Значит – я тебя правильно понял? – ты уличила меня в наглой измене и поэтому бросила? – ошалев от услышанного, пробормотал я.

Маша молча потянулась к пачке «Мальборо». – Слушай меня внимательно и никогда не говори, что не слышала, – решительно начал я свои объяснения. – Та самая девушка с короткой стрижкой, в белых брюках и голубой кофточке не моя любовница, как ты тогда почему-то решила, увидев безобидный поцелуй в щёчку, а моя двоюродная сестра Светлана, которая живёт в Калининграде. Я как-то слышал от матери, что Светка собирается приехать в Питер, чтобы поступить в Институт кинематографии. Но я не думал, что у неё здесь парень и перед своим приездом она в первую очередь поставит в известность его, а не меня. И в один прекрасный солнечный день я, проезжая по Невскому, вижу её, как ни в чем не бывало рассматривающую витрину «Пассажа»! Что мне было делать? Проехать мимо и не поздороваться с двоюродной сестрой, с которой я не виделся три года?! А потом, узнав, что её дружок живёт аж в самом Павловске, не предложить ей выпить вместе кофе и, пройдясь по магазинам, затем не подбросить её до дома?! И это все – измена?! Маша выглядела растерянной.

– Ты никогда не говорил мне о своей сестре.

– О, боже мой! Да мало ли в жизни каждого человека совсем не интересных никому, кроме него самого, семейных и прочих нюансов, о которых, по понятным причинам, никто и никогда даже не заводит разговоров!

В каюте повисло долгое молчание, во время которого моя бывшая, да и нынешняя любовь жадно затягивалась и прикуривала одну сигарету от другой.

Я боялся открыть рот и ждал её ответных слов, как приговора.

– Я тебе верю, Глеб, – наконец сказала она, – но дело не только в этом недоразумении. Оно стало как бы последней каплей… Я – всего лишь обыкновенная женщина, которая мечтает о надёжном браке и обеспеченном будущем. Я хочу иметь детей и жить спокойной семейной жизнью. Я тебя безумно любила, Глеб. Да и что греха таить – и сейчас люблю. Но за все шесть лет, что мы, вместе, ты даже не подумал официально скрепить наши отношения…

– Но ты об этом мне ни слова не говорила! – перебил я её достаточно нервно.

– Не хотела быть навязчивой. Впрочем, я делала осторожные намёки, но ты не желал их понимать. Тебя устраивало такое положение вещей. Живое женское тело всегда под боком, и никакой ответственности за судьбу близкого человека. Что ещё надо мужчине?! Верно, Глеб?

– Не говори так, Маша, это – неправда, – хмуро отозвался я, уже понимая, что дело моё тухлое.

– Но я все время думала, – уже не слушая меня, изливала душу Мария, – вечная любовь бывает только в песнях. Как только изменится твоё отношение ко мне, я окажусь у разбитого корыта. А ведь мне уже двадцать семь!

Она опять потянулась за сигаретой, а я в это время подыскивал нужные слова в ещё теплившейся надежде изменить ситуацию в свою пользу.

– Когда я поступила на работу в санкт-петербургское представительство фирмы «Суоми диаманд», – продолжала Маша, – его руководитель Хейно Морозофф сразу стал за мой ухаживать. Он – очень хороший человек. Добрый, воспитанный и… богатый. Его предки из русских дворянских семей, эмигрировавших в Финляндию сразу же после революции. Отец Хейно, Олег Данилович Морозов, приехал как-то в Питер, и Хейно познакомил меня с ним. Старик давно искал своему сыну подходящую русскую невесту и, узнав о чувствах, которые испытывает ко мне Хейно, стал настаивать на том, чтобы он сделал мне предложение. Так и произошло. Надо было что-то решать…

– И ты решила… – выдохнул я.

– Да. Пойми, Глеб. Ни одной нормальной женщине, желающей иметь обеспеченную и крепкую семью, лучшего варианта просто не найти. И мы совершили обряд обручения. – Подняв руку, подруга богатого финна показала тоненькое золотое кольцо с голубым бриллиантом, надетое на безымянный палец её правой руки. – Скоро свадьба…

Все, главное было сказано, подумал я. Осторожно подбирая интонацию, спросил:

– Ты любишь его?

– Нельзя любить одновременно двоих, – последовал ответ, и я заметил, как на Машины глаза навернулись слезы.

– Вот что, моя девочка. – Я сел рядом с ней и обнял за плечи. – Я тоже, как ты знаешь, человек не бедный. Думается, что и детей сумею настрогать не хуже какого-то там чухонца. Делаю тебе официальное предложение. Ты сегодня же скажешь этому парню в шузах из рептилий, что произошла небольшая ошибка, и вернёшь ему кольцо. Пусть он проваливает в свою Чухню, а ты увольняешься из фирмы по собственному желанию и возвращаешься в Питер. Сразу же играем свадьбу. Перебьёмся как-нибудь без обручения.