Шрифт:
– Да, прежде не так справляли праздники, - сказал старик Софрон, сидевший на бревне, зажав бороду в руку, и всегда любивший вспоминать, что и как было в старину.
– Сколько этого веселья, угощений всяких, - бывало, на четвертый день в голове шумит.
– А приволье какое было, господи... леса, луга, озера.
– Про леса и говорить нечего, - кругом леса были дремучие, - теперь вязанки дров не наберешь, а прежде, бывало, целую десятину запалишь, горит себе, и никто внимания не обращает.
– Вот богатство-то было, господи, - вздохнул кто-то, - и куда все делось?
– Господь ее знает.
– А в лесу, бывало, орехи, ягода всякая, и речки глубокие, чистые. Как утром выйдешь, - кругом роса, вода свежая, синяя, а по обоим берегам лес стоит себе на солнышке ровно стена.
– Рыбы небось много было?
– спросил возбужденно кузнец.
– Рыбой все речки были набиты. Бывало, старики рассказывали, прямо возами гребли рыбу-то; как заведут, особливо когда икру мечет, - так полна сеть судаков, щук, лещей... И чем только ее не ловили. Бывало, плетнем перегородят речку да сетями обведут, она тут и есть - вся.
– Ах, мать честная!
– сказал, сплюнув, кузнец.
– Пенькой хорошо рыбу морить, - сказал рыболов Афоня, торопливо оглянувшись на своего приятеля, длинного и молчаливого Сидора.
– Да, уж чем только ее не брали, и пенькой морили, отравой травили. Бывало, как навалят в омут пеньки осенью мочить, так она, матушка, и всплывает вся кверху пузом, ну скажи, - вся вода белая.
– И помногу брали?
– спросил жадно кузнец.
– Возами прямо, всю до последнего пескаря вычищали.
– Вот благодать-то. Все это, можно сказать, господь посылал.
– Рано захватили, вот и попользовались.
– А теперь как провалились куда, - скорбно проговорил Андрей Горюн, сидевший босиком на бревне и уныло смотревший куда-то в сторону.
– Может, чума была на ней?
– спросил Фома Коротенький, стоя с палочкой и в своей вечной зимней шапке, посмотрев то на одного, то на другого. Он ни о чем не имел собственного мнения и всегда ответа на все ждал от других.
– Не слышно было как будто про чуму-то. От пароходов, говорят, рыба переводится.
– Нет, это уж так, сама по себе, - все на нет сходит.
– Да, переводятся хорошие места, - сказал Степан, кроткий мужичок с бородкой и в новеньких лапотках. У него болели глаза, и он все вытирал их сложенной в комочек тряпочкой.
– И до чего все смирное было. Бывало, на росу коров погонят в лес, глядь, медведь в малиннике ходит. И ничего, посмотрит, посмотрит, крикнут на него: "Мишка, пошел прочь", - он завернется и пойдет себе.
– Слушался... Скажи на милость.
– А тетерьки эти и глухари, - прямо, бывало, как куры, сидят на елке, вытянут шею и смотрят вниз на тебя. Сердце радуется...
– Зайтить бы сбоку да палкой по всем шеям, чтоб зараз попало, - сказал солдат Андрюш-ка, сдвинув картуз на затылок, - на похлебку хватило бы.
– Тут на десять похлебок хватило бы.
– Их тоже сетями да силками ловили, - возами прямо.
– Как такие смирные-то, я б тебе их руками надушил незнамо сколько, проговорил Андрюшка.
– А теперь зайца какого-нибудь несчастного увидишь одного за целый месяц, - и тот как очумелый за версту от тебя летит.
– Дороги железные пошли, нет на них погибели, - вот и распугали все, ни одного глухого места не осталось. Теперь везде окаянные голые бугры какие-то, а прежде на том месте, где теперь левашевский да воейковский луга, дубы в два обхвата были.
– Ах, господи, господи, и куда же это подевалось-то все?
– сказали мужики, невольно оглянувшись на голые пустые бугры, поросшие тощим дубовым кустарником.
– Вот так места были...
– сказал кто-то, вздохнув.
– Да...
– Места-то и теперь есть, только не у нас, - крикнул откуда-то сзади Захар Кривой с нижней слободы.
Все как-то невольно посмотрели на усадьбы...
Солнце садилось за церковью, бросая красноватые лучи на золотой крест колокольни и на высокие верхушки тополей, росших в ограде. Звуки песен и голосов на заре доносились еще мягче. Запахло вечерней сыростью из лощины. И далекая спокойная гладь реки, и едва виднею-щиеся в вечерней мгле дали постепенно гасли и заволакивались лиловатой дымкой.
– Эх, кабы на свежее местечко, - сказал кто-то, вздохнув.
– Куда-нибудь надо подаваться...
– Завиться бы куда-нибудь подальше...
Все замолчали. В настоящем было плохо, в будущем - еще хуже. Только и оставалось, что сидеть и мечтать о свежих местах или вспоминать о далеком невозвратимом прошлом, когда земля была обильная и сильная, а жизнь легкая и веселая. И все задумались об этом прошлом, о далекой седой старине.
Весенняя ночь незаметно спускалась на землю. Деревни со своими избами, овинами и раки-тами погружались в сумрак. С лугов за рекой поднимался туман и низко стелился над озером. На обрыве еще играли в горелки, а мужики стали уже подниматься, натягивать на плечи кафтаны и расходиться по домам.