– Я вижу, что ты здесь многого добился. Когда наступит мир, я надеюсь открыть собственную небольшую литейную мастерскую и лабораторию, – сказал Мишра.

– Когда ты это сделаешь, – ответил Урза, – позволь прислать тебе мои записки о методах преподавания. Некоторые методики позволяют учителю довольно быстро добиваться внимания учеников.

– Тебя послушать, так мы в юности были просто примерными учениками! – расхохотался Мишра, Урза же едва заметно улыбнулся.

«Да, – подумал Тавнос, – Урза не забыл разговор с Кайлой. Нет, он ни за что не станет давить на Мишру и не сделает ничего, что поставит под угрозу возможный мир. Он не подведет свою жену».

Пышный ужин устроили во дворе. Празднество было организовано на открытом воздухе в честь гостей – в стиле фалладжи. Из дворца принесли буквально все подушки и ковры, и гости уселись за низкие столики вкушать отличнейшую жареную баранину и сдобренных специями цыплят. Фалладжи отдыхали от стульев с жесткими спинками и подлокотниками и чувствовали себя как дома, а иотийцы, напротив, никак не могли усесться поудобнее. Сенешаль отыскал в городе оркестр муахаринских музыкантов, которые согласились играть для сувварди, и воздух звенел от пронзительных звуков струнных и выкриков фалладжи.

Урза сидел по правую руку от Кайлы, Мишра – по левую. Она разговаривала с обоими, но больше внимания уделяла мужу, неустанно предлагая ему начиненные сыром финики. Урза брал фрукты, улыбался ей и с удовольствием поедал угощение. Присутствовавшие иотийцы радостно смотрели на августейшую пару, а Тавнос счел, что принц-консорт и королева успели помириться и забыть о ссоре, случившейся утром. Мишра нахваливал Кайле достоинства жизни в пустыне.

По иотийским традициям трапеза состояла из восьми перемен блюд, и все блюда были приготовлены по фалладжийским рецептам. Кроме баранины и цыплят подавались жареная форель с острым перцем, салат из шпината и козьего сыра и разнообразное вяленое и соленое мясо. Все это запивали горьковатым, чуть резким на вкус вином с запахом корицы – набизом. Вино оказалось довольно крепким, и Тавнос заметил, что многие иотийцы пили его с удовольствием и в больших количествах, надеясь, очевидно, что это хоть как-то компенсирует им неудобство от сидения на подушках. За столом Тавноса в основном сидели офицеры фалладжи. Они шутили и смеялись, а когда музыканты заиграли знакомую мелодию, встали, выстроились в длинную шеренгу и исполнили зажигательный танец. К ним присоединился Мишра, ни в чем не отставая от бравых вояк.

Около Тавноса мелькнула тень.

– Гляжу, ты не скучаешь, – сказала Ашнод, усаживаясь рядом.

Рыжеволосая женщина протянула свой золотой кубок, отчеканенный в честь десятилетия правления покойного вождя. Тавнос взял кувшин с набизом и, наполнив кубок до краев, ответил:

– Воинский танец, мне любопытно.

При этих словах Ашнод неприлично фыркнула.

– А по-моему, очередное развлечение из серии «только для мужчин», – презрительно бросила она, и Тавнос подумал, что гостья уже немало выпила. – Фалладжи – ярые шовинисты, а сувварди – худшие из всех. Мишре пришлось чуть ли не силой заставлять кадира вести переговоры с женщиной. Женщины, понимаешь, должны растить детей и печь лепешки, а не встревать в политику, войну, религию, науку и прочие «мужские дела».

Тавнос счел тон и манеру Ашнод совершенно неуместными.

– Времена меняются, – сказал он. – Может быть, изменятся и фалладжи.

– Ни я, ни ты не доживем до этого, – ответила Ашнод.

– И все-таки они здесь, они ведут переговоры с женщиной. И ты, женщина, находишься среди них, – сказал Тавнос.

– Меня просто терпят, – ответила рыжеволосая ученица. – Я помощница Мишры. А великий Мишра почти стал предводителем фалладжи – вожди других племен доверяют ему больше, чем этому жирному молокососу. Поэтому они меня и терпят. Согласно фалладжийским легендам, рыжие волосы у женщины – дурной знак. – Она поставила чашу и взбила обеими руками длинные локоны, томно потянувшись. – Поэтому они меня еще и боятся.

– И правильно делают? – спросил Тавнос. Набиз ударил в голову и ему, но он и без него не смог бы сдержать своего интереса к этой женщине.

– Что боятся меня? – с бесовской улыбкой спросила Ашнод. – Я тешу себя этой мыслью. Но если завтра утром Мишре вздумается покинуть их, то я постараюсь исчезнуть до захода солнца. Иначе…

Тавнос смотрел на танцующих. Почти все фалладжи присоединилась к танцующим, вместо шеренги образовалась извивающаяся змея. Впереди – Мишра, за него цеплялся тщедушный сенешаль. Он пытался повторять за Мишрой движения, и у него неплохо получалось. В хвосте змеи пристроились люди из персонала дворца и слуги.

– Дела идут отлично, – сказал Тавнос.

– Лучше, чем ты представляешь, – тихо сказала Ашнод.

– Что ты думаешь о «голубятне»? – спросил Тавнос.

– Она восхитительна, я не ожидала увидеть ничего подобного, – ответила Ашнод, закидывая волосы за спину. – Мишра просто изошел на зависть. Он не признается, но уже долгие годы он грезит о такой мастерской. Мне кажется, ради этого он и хочет заключить мир. Он набрал ремесленников из Томакула и Зегона, но у него нет для них помещения.

Тавнос кивнул. Ашнод говорила то, что явно не предназначалось для его ушей, и подмастерье решил послушать ее.

– Как жаль, – начал он, – что мы потратили столько времени в «голубятне». Мне бы хотелось посмотреть на… – Тавнос заглянул в ее бездонные глаза и едва не забыл, что хотел сказать, – механического дракона Мишры, – смущенно закончил подмастерье.

– А кто сказал, что на него нельзя посмотреть? – спросила Ашнод.

– Значит, завтра? – спросил Тавнос. Ашнод резко тряхнула головой.