И, повернувшись, он зашагал в дальний конец комнаты, под галерею. За ним последовали и те двое, что сопровождали его ранее.

Джизмонди с ужасом смотрел им в спины. Эти двое должны схватить предателя, предположил он, иначе что им делать под галереей. Его прошиб холодный пот.

— Анкона! — громко выкрикнул Бентивольи.

Один из сидящих за столом вскочил, отбросил стул и решительно направился к галерее.

Джизмонди понял, что жить ему осталось считанные минуты. Перед глазами все плыло. Сердце билось так сильно, что едва не выскакивало из груди.

— Ареццо! — второй мужчина встал и повторил путь первого, уже возвращающегося к столу.

За Ареццо последовал Бальоно, то есть Бентивольи вызывал всех в алфавитном порядке. И Джизмонди оставалось лишь гадать, когда придет очередь Фаэнцы, откуда ехал несчастный Креспи. Какие ему зададут вопросы, думал он. Впрочем, некоторые он мог предугадать, они вытекали из содержания письма, и даже дать на них вразумительные ответы. Настроение его чуть поднялось, но страх не отпускал: а вдруг вопросы окажутся другими, и письмо ничем ему не поможет? Могло произойти и такое.

— Каттолика! — вызвал Бентивольи четвертого из заговорщиков.

И тут же, словно по команде, все вскочили, в том числе и Джизмонди, повинуясь стадному чувству. В отдалении послышались голоса, за дверью — тяжелые шаги, бряцание оружия.

— Нас предали! — прокричал кто-то, и тишина, мертвая тишина повисла над столом.

Могучий удар обрушился на дверь, и она распахнулась. В комнату вошел закованный в латы офицер, за ним — трое пехотинцев с пиками наперевес, мечами на поясе.

На полпути к столу офицер остановился, оглядел всю компанию. Улыбнулся в густую бороду.

— Господа, сопротивление бесполезно. Со мной пятьдесят человек.

Бентивольи выступил вперед.

— По какому праву вы навязываете нам вашу волю? — спросил он.

— По приказу его светлости герцога Валентино, — ответил офицер, — которому известны все подробности вашего заговора.

— И вы пришли, чтобы арестовать нас?

— Всех до единого. Мои люди ждут вас во дворе.

И тут же Джизмонди, как, впрочем, и все остальные, понял, что во дворе их ждут не просто солдаты, но виселица, на которую всех их незамедлительно вздернут за измену.

— Какая подлость! — воскликнул стоявший рядом с Джизмонди. — Неужели нас не будут судить?

— Во двор, — повторил офицер.

— Только не я! — другой голос, совсем юный. — Я — патриций и меня нельзя повесить, как какого-то пастуха. Если я должен умереть, то под топором палача. Это мое право.

— Неужели? — усмехнулся офицер. — Во дворе мы во всем и разберемся. Не задерживайте меня, господа…

Но заговорщики продолжали бушевать, а один призвал обнажить кинжалы и умереть в бою, как должно мужчинам.

Лишь Джизмонди спокойно стоял, сложив руки на груди, улыбаясь под маской. Пришел час его триумфа, час расплаты за недавние страхи. В то же время он опасался, что заговорщики решатся-таки на вооруженное сопротивление, а в завязавшейся схватке могло достаться и ему. Но тут Бентивольи в очередной раз удивил его.

— Господа! — громовой его голос перекрыл шум, все замолчали. — Мы проиграли эту партию. Так давайте признаем наше поражение и смиримся с той участью, что ждет нас.

Да и был ли у них выбор? Как они могли противостоять, без брони, вооруженные лишь кинжалами, пятидесяти вооруженным до зубов солдатам?

И в наступившей тишине один из заговорщиков выступил вперед.

— Я иду первым, о братья мои, — и он поклонился офицеру. — Я в вашем распоряжении, мессер.

Офицер махнул своим солдатам. Двое отложили пики, подошли к добровольцу, схватили его и вывели за дверь.

Джизмонди улыбался в предвкушении занимательного зрелища, что ожидало его во дворе.

Вновь и вновь возвращались двое солдат. И с каждым их уходом число заговорщиков сокращалось на одного человека. Один тщетно пытался сопротивляться, другой закричал от страха, когда ему выкрутили руки, но в большинстве своем все держались достойно, готовые встретить смерть с высоко поднятой головой. Солдаты знали свое дело, и через десять минут в комнате осталось лишь четверо: Бентивольи, возглавляющий заговор, имел праве выйти во двор последним, двое мужчин, не садившихся за стол, но постоянно сопровождающих Бентивольи, и мессер Бенвенуто, ожидающий своей очереди и посмеивающийся про себя.