Она подумала о папке, с которой никогда не расставался Ланглуа. Передвигая по столу окровавленные предметы, проглядывая валявшиеся в беспорядке бумаги, она как молитву повторяла одно слово: «Люсьен, Люсьен, Люсьен…» Все, что она делала, она делала ради него. Он был для нее живым источником силы. Диана обследовала ящики стола, портфель сыщика и два стоявших в углу шкафа. Ничего. Она ничего не нашла. Знала, что ищет для очистки совести, что убийца все унес. Он и убил, чтобы уничтожить добытые Ланглуа доказательства и улики. Значит, сыщик напал на верный след.

Она в последний раз взглянула на лицо человека с серебристо-седыми волосами. По телефону он сказал: «Возможно, вы увязли в этом деле гораздо глубже, чем думаете…» Что он раскопал? Диана была потрясена и совершенно растеряна. Она подумала об Ирен Пандов. Рольфе фон Кейне. Филиппе Тома. О трех мужчинах, которых убила. Как объяснить свою роль в этом побоище? Диана вдруг почувствовала себя ядовитым цветком, разрушающим вокруг себя все и вся. К глазам подступили горючие слезы. Она прогнала их и бесплотной тенью скользнула в коридор.

Диана вдруг вспомнила, что ее фамилия значится в журнале регистрации посетителей, и поняла, что пропала. По всему выходило, что она последней встречалась с жертвой. Нужно бежать. И как можно скорее.

Диана пересекла внутренний двор и незаметно выскользнула через боковой выход. По набережным Орфевр и Марше-Нёф она добежала до площади Нотр-Дам и остановилась перед больницей Отель-Дьё. Свет, лившийся из высоких сводчатых окон, придавал светлому фасаду праздничный, торжественный и одновременно легкомысленный вид.

Ее резанула мысль о Люсьене. Она не может покинуть сына, хоть и считает, что он вне опасности. Кто встретит мальчика в мире живых, когда он очнется? Кто о нем позаботится? С кем он станет говорить, пока Диана не вернется — если вообще вернется? Она вспомнила о молодой тайской студентке, которая нянчилась с Люсьеном в первые недели его жизни в Париже.

Потом ей в голову пришла другая мысль, и она вошла в телефонную кабину. Через стекло Диана видела леса на башнях Нотр-Дам: в темноте они напоминали гигантские ширмы. Фонари у подножия собора походили на светящиеся спелые фиги. На мгновение ей в голову пришла мысль об акупунктуре и ее ключевых точках, через которые высвобождалась жизненная энергия человеческого тела. По парижской типологии, паперть Нотр-Дам могла считаться одной из таких точек. Местом, где царят свобода и полная беззаботность.

Она набрала номер сотового. После третьего гудка ей ответил знакомый голос. Она выдохнула: «Это я…» — и услышала в ответ поток упреков и жалоб. Сибилла Тиберж сразу показала, что остается хозяйкой положения. В ее словах смешались гнев, возмущение, участие, приправленные капелькой отстраненности, и это при том, что Диана ясно слышала гул голосов: ее мать с кем-то ужинала.

— Хватит, мама. Я позвонила не для того, чтобы ругаться. Выслушай меня очень внимательно. Хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала.

— Пообещала?

— Поклянись, что позаботишься о Люсьене.

— Конечно… но почему… что ты…

— Ты должна быть рядом, пока он не поправится. Защищать, что бы ни случилось.

— Ничего не понимаю. Ты…

— Пообещай!

— Я… я обещаю. Но ты, что ты… — Сибилла была совершенно сбита с толку.

— Я должна уехать.

— Что значит — уехать? Куда уехать?

— То и значит.

— По работе?

— Не настаивай, мама.

— Дорогая, Шарль сказал, что ты ведешь…

Наверное, она рехнулась, когда решила довериться отчиму. Шарль тут же все пересказал жене, и они с удовольствием обсудили ее помрачившийся рассудок. Мысленно Диана представляла себе мать и отчима в виде трогательного клубка змей.

Не вдаваясь в подробности, она сообщила Сибилле, что второй Люсьен, маленький мальчик семи лет, тоже был недавно усыновлен и теперь потерял приемную мать. Диана продиктовала фамилии и адреса и взяла с матери слово, что она будет интересоваться судьбой сироты.

Ей следовало предупредить мать о возможных подозрениях полиции на свой счет, о тянущейся следом за ней веренице смертей, но у нее не было на это времени. Диана колебалась, понимая, что должна попросить у Сибиллы прощения за агрессивность, раздражительность и враждебность, но так и не сумела переломить себя.

— Я на тебя рассчитываю… — Больше она ничего не сказала и повесила трубку.

Диана стояла в телефонной кабине, глотая горькую слюну, и задавала себе вопрос, который мучил ее с юности: права ли она, что так относится к матери? Виновата Сибилла в ее сломанной судьбе или нет? Ответа Диана как всегда не нашла и лишь бессвязно выругалась.