Шрифт:
– А насчет бездны как раз понятно. Тут ведь все написано... Разверзлись хляби небесные и лил дождь сорок дней и ночей, поднималась вода и по истечению сорока суток покрылись водой самые высокие горы...
– Что ты нам туфту всякую читаешь? Давно наизусть выучили! Только тем и занимаемся, что читаем о башнях да о потопах.
– Каких еще башнях?
– Дубина! Помнишь Вавилонское чудо? Когда, значит, языки перемешались, люди гордыми стали, крутыми, - башню затеяли строить. Вот им и врезали по кумполу.
– А потом водичкой из леечки...
– Дурак! Водичка - это совсем в другом веке.
– По-моему, в том же.
– Ты сюда мостик перекидывай, сюда! Вавилон - и наш двадцать первый век. Как ни прикидывай, одна картинка. Люди в единое целое превратились, границы стерлись. Плюс ассимиляция полов, повальная бисексуальность, наркотики и телезомбирование. При этом к бессмертию умудрились подойти, ген старения вычислили.
– А еще клонирование запчастей!
– Точно! У моего соседа ногу заново вырастили, глаз живой вставили. Он по пьяне под трамвай попал, а из больницы вышел свежее прежнего. Нехило, да?
– Я еще про языки не сказал. С ними та же тарабарщина. Раньше-то один-единственный был. То есть при Вавилоне.
– Ну да?
– А ты как думал? Лингвисты так прямо и говорят: был, мол, первоязык, от него пошли все прочие. Сравни хоть немецкий с французским, хоть английским с русским!
– Чтобы сравнивать, нужно владеть, к примеру, особым метаязыком, языком - посредником, который в равной степени мог бы описывать сравниваемое.
– Ты еще о метемпсихозе заговори!
– Что тут говорить - и так ясно, все станем акулами. Кем больше-то?
– Не-е... Ты, Горлик, акулой не станешь. Скорее, карасем. С красными опухшими жабрами и слезливыми глазками. Или кактусом с тыквой.
– Кактусом с тыквой?
– Ну да. Голова, значит, в тыкве, задница в кактусе.
– И вовсе даже глупо, к примеру...
– Тут, мужики, другое непонятно. Почему именно сорок дней и ночей?
– Вот я и говорю - тыква! И он тыква, и ты.
– Ты ответь, не ругайся!
– Все течет, все изменяется. Сорок дней вполне могли трансформироваться в сорок лет.
– В точку!.. Дай, Путя, я тебя расцелую. По духу ты псих и фашист, но ты честен! И тыквой ты никогда не станешь!
– Конечно! Он у нас святой угодник!
– Что за категория дурацкая, не понимаю! Свято - и угождать! Как это может быть?
– Именно так и может! Это фанаты-дурики за правду с бескопромиссностью витийствуют, а умные люди всегда угождали.
– Ну уж...
– Вот тебе и ну уж! Ты, к примеру, можешь женщине сказать, что она дура и уродина? Ясное дело, нет, хотя, возможно, не соврал бы ни на полсловечка. Потому что это жизнь! Мудреная и заковыристая! Начнем изрекать правду - до оскомины договоримся. Весь мир перемажем в черное, младенцев в идиоты запишем.
– Причем тут это?
– Да при том, что это и есть угодничество. Святое - если служит добру, дурное - если корыстным интересам.
– А я, мужики, штурманам нашим завидую. Они ж там всегда у экранов.
– Что им завидовать? Вон, зайди полюбуйся, - седые все, руки дрожат, как у стариков столетних.
– Зато первыми увидят и узнают!
– Что увидят-то?
– Да все.
– Что - все-то?
– Твое будущее, мое. И свое, разумеется. То есть, значит, не сложится маршрут в один прекрасный момент, и аут! Мы еще тут пить будем, веселиться, а они уже там во все чистенькое переоденутся. Представляете? Первые вагоны станут, к примеру, валиться, а мы здесь даже не почувствуем...
Егор сделал усилие и в несколько приемов поднялся на ноги. Рукой ухватился не то за шторку, не то за чей-то пиджак. Осмысливая услышанное, скрипнул зубами. Да уж... Не почувствуем, это точно. Первые вагоны мы никогда не чувствуем. Потому что они первые и от нас далеко...
Карусель вновь подхватила, с плеском заработали незримые весла. Лодка в два весла меня бы спасла... Откуда это? Чьи-то стихи? Песня?.. Егора закружило в обратную сторону. Вспомнилось то, чему вовсе не положено было всплывать из глубин памяти. Деревенские огороды, пасека, соседские дети, и собственный содранный ноготь на ноге. Больно, но не очень. Труднее терпеть жжение крапивы. Но как было весело догонять и убегать! Верно, что детские игры - не взрослые...
И снова туманом на окне нарисовалась Ванда. Все женщины, которых он принимал за нее мгновенно слились в мигающую светодиодами, поставленную неведомыми террористами мину. Осторожно отодвигая ее в сторону, Егор вглядывался в сумрак и снова видел то, что пытался забыть.
Похоронная процессия, бредущая по вагонному коридорчику. Скрипач Дима, наигрывающий что-то из своего вечно печального репертуара. Люди колонной движутся из тамбура в тамбур. Впрочем, это было потом, а до этого она все-таки явилась к нему в купе. Его маленькая Лиля Брик. Поздно ночью, когда натешилась и насытилась. А может, когда поняла, что этими вещами в принципе невозможно насытиться. И пришла к нему, единственному нелюбимому, который почему-то любил. Так, проплакав, и заснула в его объятиях. А когда стало совсем холодно, он понял, что обнимает труп. И даже припомнил, что насчет яда она пару раз мутно упомянула. Он не поверил, а зря. Могли бы попытаться что-нибудь предпринять. Того же Деминтаса разыскали, промывание сделали. Хотя что могут Деминтасы? Врач сам толковал о справедливости смерти. Пришла с косой на костлявом плечике, значит, так нужно. Правда, кому нужно? Ванде, Егору, посторонним?..